Юнона Эдгаровна сказала:
– Весь прошлый год мы с вами рисовали, в этом же году будем лепить.
Саша застонала: с детского сада она яростно ненавидела лепку.
– А нельзя продолжить рисовать? – попросила она.
– Нет, нельзя, – мягко улыбнулась Юнона Эдгаровна и уверила: – Тебе понравится.
Потом она пригласила их к большому общему столу в центре атриума, раздала каждому по комку черной глины, рассказала, как делать шликер и для чего он нужен, велела надеть фартуки и показала, как лепить в технике отминка. В конце урока Саша поставила на полку для просушки кривобокую чашечку и пошла мыть руки.
– Эй, ты чего? – спросил Савва.
– Ничего. А что?
– Ну… тихая какая-то… какая-то не такая… случилось чего?
Саша кивнула и сказала потрясенно:
– Мне понравилось лепить.
Савва участливо погладил ее по голове, испачкав глиной волосы, а Кирилл хмыкнул.
– Вы не понимаете! – рассердилась Саша. – Я же терпеть не могу лепить! И пластилин ненавижу, прямо трясет от него.
Ее услышала Юнона Эдгаровна и улыбнулась:
– Просто глина – это совсем другое. Глина – это хлеб земли, и через лепку мы будто прикасаемся к ее нутру, к самому сокровенному.
Саша нахмурилась (она не любила таких пафосных фраз), помыла руки, сняла и повесила фартук и вышла из класса. Может, у Юноны Эдгаровны дар внушения? Может, это гипноз? Ей не могло понравиться лепить, ее до тошноты бесил всегда сам процесс!
– Саша, подожди!
– Мне надо к психологу! – выкрикнула она, развернулась и побежала в сторону столовой: кабинет Марины Львовны был напротив.
И это единственный кабинет в ШДиМ, который вел себя прилично: не менял своего расположения, не скакал и не прыгал, не заставлял учеников искать себя по полдня. Он был постоянен и незыблем.
Марина Львовна тоже была незыблема: она читала. В первом классе они каждую неделю приходили к ней в кабинет и проходили самые разные тесты. Это было утомительно, но зато потом можно было поболтать с Мариной Львовной о чем угодно – например, о книгах: казалось, Марина Львовна читала все на свете. Саша знала, что Савва после неудачного прыжка в лужу обращался к Марине Львовне за помощью, она помогла ему «принять тот факт, что его полевая практика будет заключаться в другом». А еще Инга ходила к ней на терапию два раза в месяц и тоже хвалила. Может, это Марина Львовна подсказала Инге сменить значок проводника на значок ткача? Может, она и Саше поможет понять, с чего это вдруг она полюбила лепку?
Марина Львовна оторвалась от чтения, кивком пригласила Сашу сесть. Саша бухнулась на стул, без предисловий выложила все как есть и спросила:
– Это гипноз, да? Просто, понимаете, я не могу это любить, я никогда не любила.
Марина Львовна кивнула: понимаю, мол. Сказала очевидное:
– Но ты же меняешься, растешь. Нам часто в детстве не нравится какая-нибудь еда, а вырастаем и начинаем любить.
– Например, кофе?
– Например, кофе. Оливки, морская капуста, тыква, брокколи.
Саша подумала, что она еще недостаточно взрослая. До брокколи точно не доросла.
Марина Львовна открыла ящик стола, достала тонкую папку с Сашиной фотографией на обложке, будто знала, что та обязательно к ней сегодня придет, пояснила:
– Это твое личное дело, – начала листать, хмыкнула. – Поверь, даже если бы это вдруг был гипноз, что вообще-то абсолютно исключено, все равно бы ничего не вышло: у тебя очень высокий порог внушаемости.
– То есть?
– То есть тебя очень трудно обмануть, убедить и загипнотизировать. Какая-то часть твоей личности всегда все ставит под сомнение. У тебя очень развито критическое мышление, это прямо-таки удивительно для твоего возраста.
– Критическое мышление? Что это? Я никого не критикую!
– Это умение анализировать, Саша, извлекать информацию и смотреть на нее максимально объективно. А еще это умение ставить под сомнение любые данные и даже свои убеждения. Таких людей обычно трудно загипнотизировать.
– Но возможно.
– Возможно. И Юнона Эдгаровна, при всех ее исключительных способностях, не владеет гипнозом.
Они помолчали.
– Почему тебя так это задело? – спросила Марина Львовна.
Саша не знала, что ответить. Она любила школу, любила одноклассников, преподавателей, уроки, но ей не давала покоя такая… ну, странность, непохожесть на остальные школы.
– Как получилось, что Школа дорог и мостов не подчиняется СОС? – выпалила она. – Ведь все должны.
– Должны. Но дело в том, что у Школы дорог и мостов есть попечительский совет, и некоторые попечители… ну, скажем так… возглавляют министерство образования и науки. Так что на что-то они просто закрывают глаза.
Саша была ошеломлена. Она подумала о Маше и Даше и других своих бывших одноклассниках, о кусачей (обязательной!) форме, о нудных предметах, которые все вынуждены изучать…
– Почему они не сделают такие школы для всех?! – возмутилась она.
– Ну… – Кажется, Марина Львовна впервые как-то сбилась, растерялась. – Боюсь, пока это невозможно. Но чем больше учеников выпустит ШДиМ, тем больше надежды, что однажды что-то сдвинется с места…
Саша вышла от Марины Львовны с четким ощущением, что ее обманывают.
Во втором классе все уроки будто бы усложнились, а все преподаватели стали строже. Даже те, кто, как Юнона Эдгаровна и Кирикия Федоровна, в прошлом году раздавал монеты направо и налево, вдруг стали жадничать, и, чтобы получить награду, приходилось немало попотеть.
– А вы заметили, как Янина неохотно дает монеты? Сколько она всего выдала за прошлый год? Десятка два, ну три, и медь в основном! А в этом году вообще не дождешься! – сказала как-то Инга.
Саша подумала и признала, что да, так и есть, Янина и правда была очень скупа: Саша получила от нее всего одну монету, за тот самый первый рассказ про лося и мушкет.
– Просто она не хочет, чтобы мы раньше времени заработали двадцать семь, – вступился вдруг Кирилл, хотя обычно он Яну не жаловал. – Ну, чтобы никто неподготовленным в поле не попал. И вообще-то это правильно.
На уроках движения к танцам, медитации и акробатике добавилось скалолазание и спортивное ориентирование. Ноги у Саши ныли, с ладоней не вымывалась магнезия, зато теперь она легко могла взобраться куда угодно, пробежать по пересеченной местности три километра и прочитать карту любой сложности.
Всеми обожаемый Арсеньев в этом году преподавал у второклассников предмет, который назывался «создание миров и способы их удержания, начальный уровень», и на первом же уроке завел непростой разговор.
– Вы, должно быть, часто слышали фразу: «мысли материальны». Но задумывались ли, что это значит? И так ли это? Если вы сейчас подумаете, даже все вместе, хором, о пирожном, появится оно здесь? Сможет материализоваться из ничего? Нет, конечно, нет. Но ваше желание съесть пирожное может стать таким сильным, что вы сбежите с лекции и броситесь в кондитерскую, купите пирожное и съедите. Тогда получается, что ваша мысль о пирожном родила желание, и тогда материально что?
– Желание, – осторожно предположил Кирилл.
– Допустим. Но вот вы приходите в кондитерскую, а там нет того пирожного, которого вам хотелось. Вам хотелось меренгу, а там только эклеры. Будет ли вам так же вкусно съесть эклер, если вы хотите меренгу?
– Вряд ли, – сказала Полина, и Савва, который собирался, наверное, сказать, что у Анны Михайловны вкусно все, сник.
– Ну, может, и будет, но по-другому, ведь воображение уже нарисовало форму, цвет, тесто, крем, определенный вкус, правда? И вот тут, мои дорогие, будет зависеть все только от силы вашего желания. Кто-то съест эклер, который не хотел, успокоится и вернется на лекцию. А кто-то так сильно хотел именно меренгу, что не удовлетворит его никакой, даже самый прекрасный эклер. Он пойдет домой и испечет меренгу. Которую захотел съесть от мысли о меренге.
– А если он не умеет печь? – спросила Саша.
– О, тут все становится еще интереснее. Допустим, меренгу хочется, но меренг в кондитерской нет, готовить вы не умеете. Какова сила вашего желания? Готовы ли вы ради меренги разузнать у Анны Михайловны рецепт, купить продукты и попробовать ее испечь?
– Может, проще попросить Анну Михайловну?
– Может, и проще, – кивнул Арсеньев. – У всех свои методы добиваться желаемого. Но самое главное, что вот тут, в этой точке, ваше желание, рожденное из мысли, становится намерением. И оно-то как раз и работает. Именно намерение делает вашу мысль материальной. А теперь представьте, что речь не о меренгах, а о путешествии, призвании и – творчестве.
– Получается, что именно так создаются миры? Когда мысль переходит в желание, а желание в намерение? – уточнила Марьяна.
– Наверное, – улыбнулся Арсеньев. – На самом деле мы же с вами только предполагаем. Никто не знает, что движет тем волшебным веществом, которое способно создать целый мир. Но, может быть, это желание, ставшее намерением.
– То есть… чтобы создать мир… надо просто захотеть? Захотеть и сделать?
– Возможно.
– Но кто же тогда мог захотеть сделать вот такой мир? Со всеми этими войнами, нищетой, болезнями? Для чего? – тихо спросил Леня.
И Арсеньев развел руками:
– Это и есть самый главный вопрос, на который человечество веками ищет ответы.
Он посмотрел на притихших второклассников.
– И, как знать, может быть, кто-то из вас однажды его найдет.