Девятого ноября 1937 года командование Национально-революционной армии Китайской республики отдало приказ об общем отступлении на Шанхайском фронте. В этот день к югу от города высадились войска 10-й японской армии. На фронте начались массовое бегство и паника. Стойко державшиеся три месяца ожесточенных боев гоминьдановские войска буквально развалились на части, когда над ними нависла угроза окружения и пришлось спешно оставлять свои позиции. Еще одной важной причиной столь драматичного положения дел на фронте стал тот факт, что лучшие воинские подразделения Китайской республики были брошены в топку сражения в самые критичные его дни и почти полностью погибли. Теперь Народно-революционная армия практически вся состояла из новобранцев – плохо вооруженных, необученных и, главное, необстрелянных. В то же время солдаты Императорской армии Японии после трех месяцев ожесточенных боев буквально озверели и сносили все на своем пути. Они безжалостно и поголовно расстреливали пленных, сжигали деревни и без колебаний обрушивали море огня на любое здание, из которого по ним стреляли, не обращая внимания на тот факт, что там могут находиться мирные жители. Расстояние от Шанхая до столицы Китайской республики города Нанкина составляло всего 300 километров. Причем задача японцев упрощалась наличием развитой инфраструктуры: к Нанкину вела лучшая автомобильная дорога, железнодорожное полотно и ко всему прочему река Янцзы – главная водная артерия страны. Иными словами, путь на столицу Китая был открыт. Однако в те решающие ноябрьские дни политические страсти в очередной раз тесно переплелись с военными делами. Японская военщина действовала в Китае крайне независимо, не утруждая себя согласованиями с правительством или же с императором. Однако подобные нарушения со стороны высшего командования порождали проблемы с субординацией в войсках, где отсутствовал дух единения. Заместитель начальника Генерального штаба генерал Тага фактически единолично возглавлял сухопутные войска, поскольку Генеральный штаб являлся верховным командным органом сухопутных сил и не подчинялся правительству, а Тага руководил этим штабом. Второе независимое подразделение японских войск – Императорский флот – играло лишь вспомогательную роль в битве за Шанхай, а потому его командование в данном случае не обладало большим влиянием. В первых числах ноября стало очевидным, что китайская оборона вот-вот рухнет, потому японцам следовало принимать решение относительно дальнейшей стратегии развития наступления. Два главных японских командующих на местах – генералы Мацуи и Янагава – имели отличное от руководителя Генерального штаба мнение касаемо последующих действий Императорской армии. Седьмого ноября, после взятия Шанхая, генерал Тага отдал приказ войскам не вклиниваться глубоко на китайскую территорию, поскольку японское правительство имеет намерение заключить с Китайской республикой мирное соглашение. Затяжная война противоречила интересам империи. Требовалось лишь отобрать у Китая очередной кусок территории – в этот раз очень обширный и крайне важный в экономическом плане – и завершить военную кампанию. Генерал Мацуи командовал Шанхайским экспедиционным корпусом, на плечи которого легла вся тяжесть боев за город. Генерал Янагава руководил операцией по десантированию 10-й армии на южном фланге неприятеля. Первым приказ Генштаба отказался выполнять генерал Янагава. Девятнадцатого ноября его войска пересекли линию, дальше которой продвигаться было запрещено приказом Генерального штаба. В документе четко говорилось, что японское наступление не должно развиваться дальше городов Сучжоу и Цзясин. Оба этих населенных пункта – один севернее, другой южнее – находились на расстоянии 100 километров от Шанхая и 200 километров от Нанкина. По замыслу токийского руководства, линия Сучжоу – Цзясин обозначала новую границу между Японией и Китаем. Однако генерал Янагава, ведомый жаждой славы и наград, наплевал на геополитические нюансы, которыми руководствовалось центральное правительство в Токио, и приказал своим войскам продолжать преследование противника, беспорядочно отступавшего к Нанкину. И все же главную роль в развязывании тотальной войны сыграл генерал Мацуи – в прошлом один из лучших друзей Чан Кайши. Еще до начала Шанхайской кампании он считал, что договориться с генералиссимусом на выгодных для Японии условиях можно, только прижав последнего к стенке, для чего следовало овладеть столицей Китая – Нанкином. Генерал Мацуи из двух мятежных военачальников был старшим и по званию, и по должности. На момент принятия судьбоносного решения, 19 ноября, он командовал Центрально-Китайским фронтом, сформированным 7 ноября, в то время как генерал Янагава командовал армией, действующей в составе фронта. Таким образом, генерал Мацуи занимал должность верховного командующего всех японских войск, действовавших в районе Шанхая. Он преднамеренно не одернул Янагаву, позволившего частям своей армии перейти линию Сучжоу – Цзясин, желая прозондировать реакцию в Токио. Между тем в самом Генеральном штабе реакция эта оказалась противоречивой, поскольку единства не имелось даже там – лишь разрозненные фракции, более смелые или же осторожные. Когда Генштаб погрузился в дебаты относительно дальнейших действий, не потребовав от командования на местах беспрекословно исполнять приказ, генерал Мацуи приступил к решительным действиям. Двадцать второго ноября он послал в Токио разгромную телеграмму, в которой требовал незамедлительно начать широкомасштабное наступление на Нанкин. Выразился генерал предельно ясно: врага нужно додавить, чтобы впоследствии заключить с ним перемирие на выгодных условиях. Если дать Чан Кайши возможность уйти, заявлял Мацуи, то он соберется с новыми силами и продолжит ожесточенное сопротивление. Отступающая же китайская армия оказалась в крайне уязвимом положении, а потому нельзя было упускать удобную возможность разгромить врага. В Генеральном штабе началось бурное обсуждение вопроса, и 24 ноября более осторожные японские военачальники, включая генерала Тага, сдались под натиском обстоятельств и настроений своих более воинствующих коллег. Первого декабря Тага прилетел в Шанхай, чтобы лично доставить приказ о начале наступательной операции на Нанкин, хотя отдельные японские части и без того вели полномасштабное наступление на столицу Китая.

В китайском военно-политическом лагере ситуация складывалась более драматичная. Главную роль в событиях тех дней играл генералиссимус Чан Кайши, на котором и лежит основная вина за страшную судьбу, постигшую Нанкин и его жителей. Военные доложили генералиссимусу, что оборона Нанкина является крайне сложной и трудновыполнимой задачей: с севера и запада город огибала судоходная река Янцзы, по которой подойдет Императорский флот и высадит десант в удобном для японцев месте, а также снесет любые укрепления мощной корабельной артиллерией. Противопоставить флоту было нечего по причине отсутствия у китайской стороны кораблей и крупнокалиберных орудий, необходимых для начала артиллерийской дуэли. С востока и юга столицу Китая окружала абсолютно ровная местность, идеальная для широкомасштабного использования бронетехники, бороться с которой гоминьдановские войска не могли из-за отсутствия противотанковых средств. Японцы же непременно пустят в бой танки и бронетранспортеры, имевшиеся у них в больших количествах. Однако главной проблемой стало полное моральное разложение китайских войск, измотанных непрерывными боями, отступлением и фактически небоеспособных. В ходе трехмесячных боев за Шанхай тяжелейшие потери понесли самые отборные части китайской армии – а главное, погибло большинство офицеров низшего и среднего звена. Армия была обезглавлена. Пятнадцатого ноября 1937 года состоялось совещание Верховного совета обороны республики, ставшее для Нанкина роковым. На повестке оказался вопрос дальнейших действий в случае начала японского наступления на столицу. На тот момент японцы еще не обозначили свою стратегию, а потому существовала лишь вероятность такого наступления, но она была крайне высока. Присутствовавшие на совещании генералы, включая главного немецкого военного советника фон Фалькенхаузена (он некоторое время оставался в Китае на свой страх и риск, нарушив приказ Гитлера вернуться в Германию), выступили за то, чтобы оставить Нанкин. Чан Кайши пребывал в бешенстве. В первую очередь его заботили политические вопросы, от военных же требовалось лишь помогать ему в разрешении глобальных задач. И если для этого нужно было утопить в крови еще один город, пусть даже столицу государства, то так тому и быть. На алтарь геополитики уже принесли крупнейший город страны – Шанхай, – и никакой катастрофы, по мнению генералиссимуса, не произошло. Народ требовал оказать сопротивление японским захватчикам – и правительство подчинялось. В этом случае на второй план отошел тот факт, что за ошибки центральной власти и военного руководства китайский народ платил страшную цену. По состоянию на 15 ноября 1937 года Чан Кайши волновали следующие вопросы: в Брюсселе продолжалась конференция Девяти держав, на помощь которых генералиссимус еще возлагал надежды; через немецкого посла велись тайные мирные переговоры с Токио, потому сдавать Нанкин было нельзя, чтобы не ослабить свои дипломатические позиции. И что вообще Чан Кайши скажет китайскому народу, если сдаст врагу столицу страны без боя. Присутствовавших на совещании генералов все вышеозначенные обстоятельства не интересовали – это была не их головная боль. Они четко понимали, что в случае вражеского наступления оборона Нанкина завершится катастрофическим поражением.

Из всех военных, принимавших участие в совещании 15 ноября, лишь один поддержал Чан Кайши. Это был генерал Тан Шэнчжи, не имевший никакой должности, но крайне амбициозный и не совсем уравновешенный. Генералиссимус не преминул воспользоваться ситуацией и тут же назначил неожиданного союзника командующим Нанкинским гарнизоном, поручив оборонять город до последнего солдата. Тан Шэнчжи торжественно пообещал выполнить приказ Чан Кайши, но оба оказались сильно озадачены нелепым ходом дел, ведь все военное руководство страны выступило против обороны Нанкина. Кроме прочего политического неустройства, у нового командующего гарнизоном не имелось никаких серьезных воинских ресурсов для защиты столицы. С трудом удалось собрать примерно 100 тысяч человек при незначительном количестве артиллерии и бронетехники. Им противостояла более чем 160-тысячная японская группировка, действовавшая при мощной поддержке флота и авиации. Небо над Нанкином защищать было некому. Несколько помогли первые советские летчики, прибывшие вместе с самолетами как раз к началу сражения, но их оказалось недостаточно, в то время как собственно китайской авиации больше не существовало. Когда в критический момент Чан Кайши пришлось покинуть Нанкин, он воспользовался частным коммерческим самолетом, а не государственной машиной из числа правительственных ВВС – настолько плохо обстояли дела в авиации к началу декабря 1937 года. Дальнейшие события развивались стремительно. Двадцатого ноября создали Нанкинский гарнизон. Тридцатого ноября командующий гарнизоном генерал Тан Шэнчжи получил приказ от Верховного главнокомандующего вооруженными силами республики генералиссимуса Чан Кайши оборонять город любыми средствами и разгромить войска противника. Первого декабря объявили об эвакуации правительства в тыл страны – в город Чунцин, ставший новой столицей Китая. В Нанкине началась паника. Мирное население спешно покидало уже бывшую столицу государства. К этому моменту намерения японской армии были предельно ясны: она наступала по всему фронту невиданными темпами, преодолевая до 40 километров за сутки. Пятого декабря Чан Кайши, руководствуясь то ли угрызениями совести, то ли надеждой, отправился на фронт, чтобы выступить перед солдатами в районе города Цзюйжун, что в 60 километрах от Нанкина. Но в самый момент его выступления начался артиллерийский обстрел, чего никто не ожидал, ведь враг был еще далеко. Однако оказалось, что передовые части японских войск уже взяли Цзюйжун. Потрясенный Чан Кайши спешно вернулся в Нанкин. Ранним утром 7 декабря он покинул столицу на самолете, надеясь увернуться от японских истребителей. К тому времени в городе началась паника – бежали все, кто только мог. До прихода японских войск 13 декабря из населения в 1 миллион человек осталось меньше половины. При этом следует учитывать, что значительное количество беженцев в те дни не покидали Нанкин, а прибывали в город. Это были люди, спасшиеся от наступающей японской армии. Восьмого декабря командующий гарнизоном отдал приказ закрыть все ворота в город (Нанкин окружала мощная средневековая стена с воротами и очень толстыми стенами, представлявшими собой серьезный оборонительный рубеж). Одновременно в предместьях города китайские солдаты претворяли в жизнь тактику выжженной земли, чтобы в руки врага не попало ничего: ни жилья, ни продовольствия, ни транспортной инфраструктуры. Девятого декабря японская армия подошла к городским стенам. Именно тогда произошло событие, важность которого трудно переоценить – командующий императорскими войсками генерал Мацуи передал начальнику Нанкинского гарнизона генералу Тан Шэнчжи ультиматум: сложить оружие до 12 часов 10 декабря. Точнее, к этому времени представителям китайского командования следовало явиться к воротам Чжуншань для обсуждения условий мирной сдачи Нанкина. Девятого декабря японский самолет целый день кружил над городом, сбрасывая тысячи листовок с призывом генерала Мацуи сдаться. В то же время в самом Нанкине происходили ужасные вещи, а начальник гарнизона под тяжестью сложившихся обстоятельств, вероятно, сошел с ума. Сформированный в спешке столичный гарнизон почти полностью состоял из новобранцев, а потому представлял собой очень сомнительное в плане боеспособности войско. У генерала Тан Шэнчжи в наличии было лишь несколько опытных подразделений, таких как учебная бригада, насчитывавшая всего 1300 штыков. Генерал рассчитывал усилить гарнизон за счет отступающих из Шанхая китайских частей, но с ними произошла непредвиденная катастрофа, нарушившая его планы. Уже почти месяц принимавшие участие в битве за Шанхай войска отступали – и все это время их нещадно бомбила японская авиация, давили танки и жестоко обстреливала артиллерия. Единственным их желанием было убежать от японцев как можно дальше и быстрее. И когда китайские командиры из числа защитников Нанкина попытались остановить бегущие части и загнать людей на оборонительные позиции, произошло самое ужасное, что только может случиться с армией на войне, – она взбунтовалась. Озверевшие солдаты шли напролом – на запад, ни при каких обстоятельствах не намереваясь задерживаться в Нанкине. Толпы отступающих солдат начали расстреливать офицеров, вставших у них на пути. И начальник гарнизона, лишившись надежды на помощь, поддался всеобщей панике и без возражений наблюдал, как части его собственного гарнизона покидают позиции и присоединяются к бегущим войскам. Тан Шэнчжи связался с Чан Кайши и доложил обстановку: контроль над войсками полностью утерян, в городе хаос и паника, армия бежит, и удержать город уже невозможно. На этот раз Чан Кайши понял, что дальнейшее политиканство в военных вопросах может поставить адекватность его действий под серьезное сомнение. Но и в этот отчаянно трагический момент он умудрился променять жизни тысяч людей на мелкие политические интересы. Генералиссимус приказал оборонять столицу, которую никак не желал сдавать без боя, теряя авторитет в глазах китайского народа. Генерал Тан Шэнчжи должен был сражаться, осознавая всю бессмысленность этих действий, а потом постараться стремительно отступить сквозь вражеские ряды. Японский флот уже стоял под городскими стенами, а с юга и востока смыкалось кольцо окружения. На момент предъявления японцами ультиматума, то есть 9 декабря, организовать отступление из Нанкина было делом практически невыполнимым, потому войска и бежали в панике, но Чан Кайши приказал держать оборону, обрекая защитников столицы на неминуемую гибель. Генералиссимус также отдал приказ расстреливать на месте трусов и паникеров – и это чуть ли не единственное его указание, которое удалось выполнить. С 9 по 13 декабря расстреляли почти тысячу солдат – каждого сотого бойца нанкинского гарнизона.

Тем временем весь день 9 декабря и утро следующего дня группа офицеров из штаба генерала Мацуи провела у ворот Чжуншань, ожидая китайских парламентеров для обсуждения условий сдачи Нанкина. Никто к ним так и не вышел. Десятого декабря в 13:00 генерал Мацуи отдал приказ начать штурм города. В эти часы трагедия разыгралась и в японском лагере. Центральной фигурой этого действа стал командующий войсками генерал Мацуи – невероятно противоречивая, но во многом выдающаяся историческая личность. Среди высшего командного состава Императорской армии он считался крупнейшим знатоком Китая. Несмотря на свое генеральское звание, господин Мацуи был никудышным военачальником, за всю свою карьеру в армии не принимавшим участия в боевых операциях и не накопившим никакого опыта – то он командовал дивизией, дислоцированной на Японских островах, то оккупационной армией на Тайване, но дольше всего он прослужил в разведке. В 1935 году генерал вообще вышел в отставку, откуда его спешно призвали в действующую армию в августе 1937 года, когда начались боевые действия в Шанхае. Причиной тому послужили его ценнейшие знания о Китае и связи. Генерал Мацуи являлся также одним из крупнейших в мире деятелей паназиатского движения, в значительной степени им же и созданного. Он считал, что все жители Азии – братья, в первую очередь имея в виду японцев и китайцев, а западные империалисты – грабители и враги азиатских народов. Следовательно, всем азиатским народам, прежде всего японскому и китайскому, нужно объединиться в борьбе с коллективным Западом. Генерал Мацуи в свое время дружил с Сунь Ятсеном, а также с его учеником – Чан Кайши. У него имелись отношения со многими китайскими руководителями и военачальниками того времени. Правительство в Токио назначило этого скорее дипломата, чем военного командовать японскими войсками в Китае, чтобы он смог договориться о перемирии с правительством Чан Кайши, после того как бравая Императорская армия отрежет от Китая еще один кусок. Пятого декабря – в самый разгар наступления на Нанкин – генерал Мацуи слег с сильнейшим приступом малярии и до 16 декабря фактически пребывал на больничной койке, хотя его и таскали на носилках вслед за войсками. Пятого декабря по причине нездоровья генерала Мацуи император назначил командующим японскими войсками в районе Нанкина своего дядю – принца Асаку, надеясь тем самым решить семейные неурядицы и предоставить родственнику честь взятия китайской столицы. За право взять Нанкин тогда боролись многие – от рядовых солдат в передовых частях до офицеров высшего командного состава Императорской армии. Принц Асака прибыл в войска 8 декабря накануне штурма города. Ему доложили, что Нанкин практически полностью взят в кольцо, но в городе укрылись 300 тысяч солдат и офицеров противника, зачистить которых в толпе мирных граждан будет крайне сложно. Принц Асака отдал приказ никого не брать в плен, а всех сдавшихся вражеских солдат расстреливать. В этом месте начинаются исторические споры, конца которым не видно и в наше время. Многие ученые утверждают, что приказ в действительности отдал не принц Асака, а его адъютант – подполковник Тё, человек крайне реакционных взглядов, настоящий фанатик-ультранационалист, который использовал факсимиле подписи принца Асаки и отправил приказ в войска. В те дни полная неразбериха происходила не только в китайской армии, но и в стремительно наступавших японских частях. Как бы то ни было, но приказ расстреливать всех пленных поступил в войска. Японской армии понадобилось всего два дня, чтобы взять Нанкин. Одиннадцатого декабря Чан Кайши приказал начальнику гарнизона начать отход из города, однако генерал Тан Шэнчжи понимал всю безысходность сложившегося положения и попытался установить контакт с японцами для начала переговоров, но опоздал. К тому моменту командующий Мацуи уже был болен, временный командующий принц Асака не до конца владел обстановкой, а ситуация на фронте в значительной степени находилась в руках обезумевших командиров, рвавшихся любой ценой первыми войти в Нанкин. К тому же Императорская армия получила приказ «пленных не брать» – индульгенцию командования на прекращение всяческих переговоров с противником и начало бойни. Японская артиллерия и авиация уже обрушили на город море огня. Передовые части Императорской армии, ожесточенные до крайности многомесячными боями, крушили все на своем пути. В то же время необстрелянные китайские войска в ужасе и панике отступали по всему фронту, связь была нарушена, а тысячи мирных жителей запрудили все дороги, пытаясь бежать на запад. Генералу Тан Шэнчжи не понадобилось много времени, чтобы прийти к выводу о тщетности своих намерений договориться о перемирии. На следующий день, 12 декабря, когда для китайской армии обстановка стала совсем безнадежной, генерал отдал приказ в 23:00 начать общее отступление. Сам Тан Шэнчжи немедленно покинул Нанкин по одному из немногих оставшихся коридоров, бросив вверенную ему армию на произвол судьбы. Многие китайские подразделения так и не получили приказ начальника гарнизона из-за отсутствия связи, остальные бросили свои позиции и побежали на запад. В считаные часы китайский фронт рухнул. Тысячи вооруженных людей, еще час назад считавшихся солдатами китайской армии, превратились в испуганных до смерти безграмотных крестьян, какими в армию эту и пришли. Сообразив, что вырваться из города невозможно, они стали метаться по нанкинским улицам, грабя местное население, бросая оружие и военную технику. Они требовали гражданскую одежду и продовольствие в надежде утолить голод и спасти свою жизнь, смешавшись с толпой. Двенадцатого декабря на улицах Нанкина можно было наблюдать странную картину: повсюду валялись шинели и военная форма, громоздились горы оружия, боеприпасов и самого разнообразного снаряжения. Сотни грузовиков, броневиков и другой техники застыли, брошенные в самых неожиданных местах, поскольку выезжать из города на таком транспорте было равносильно смертному приговору. Пушки и пулеметы смотрели задранными дулами в небо, внезапно обесцененные и никому не нужные. В битве за Нанкин кроме двух противоборствующих сторон – японской и китайской – совершенно неожиданно возник третий лагерь – иностранцы, до войны проживавшие в столице в немалом количестве. Это были дипломаты, бизнесмены, священники-миссионеры и многие другие. Сразу же после начала большой войны многие из них покинули Нанкин, а с приближением японских войск выехали и остальные – за исключением 27 человек. Пятнадцать из них организовались в Международный комитет по созданию зоны безопасности, главой которого избрали убежденного германского нациста Иона Рабе, занимавшего пост директора представительства компании «Сименс» (Siemens) в Китае. Несколькими месяцами ранее, во время боев за Шанхай, французские иезуиты создали в городе так называемую Зону безопасности, где смогли укрыться полмиллиона мирных жителей.

Японские солдаты ждут начала штурма Нанкина в 50 метрах от городских ворот, 1937 год

Пленные китайские солдаты, не сумевшие выбраться из окруженного Нанкина и позднее казненные японцами,1937 год

Воюющие стороны не обстреливали район, где располагалась Зона безопасности, равно как не вели на ее территории боевых действий. Оставшиеся в Нанкине пятнадцать иностранцев решили создать аналогичную зону безопасности, для чего в центре города, в районе американского посольства, огородили территорию площадью в четыре квадратных километра и поставили в известность как японское, так и китайское командование. Мэр Нанкина последним своим указом советовал всему гражданскому населению укрыться на территории Зоны безопасности. Туда же устремились и многие переодевшиеся в гражданскую одежду китайские солдаты. Немец Рабе с нацистским значком на лацкане пиджака выступал главным переговорщиком и защитником лагеря, поскольку Берлин и Токио после подписания Антикоминтерновского пакта считались союзниками. Инициативу он проявлял исключительно на свой страх и риск, без какой-либо помощи со стороны германского правительства или посольства. После того как все городские и правительственные властные структуры покинули Нанкин, господин Рабе накануне прибытия японской армии де-факто стал главой бывшей столицы Китайской республики. В его администрацию вошли еще 14 иностранных граждан, обладавших достаточным мужеством, чтобы остаться в этом аду и спасать человеческие жизни. Они понимали, что речь идет именно о спасении жизней, но даже представить себе не могли, что их ждет.

Японские солдаты начали чинить расправы над местным населением еще до взятия Нанкина – по мере стремительного продвижения в глубь китайской территории. Во время битвы за Шанхай никаких серьезных эксцессов не происходило, что было обусловлено присутствием в городе большого количества иностранцев и зарубежных журналистов. К тому же в те дни на международной арене шла ожесточенная борьба китайских и японских дипломатов, и командование Императорской армии заботилось о создании положительного образа в глазах цивилизованного мира. Но первые признаки звериного оскала японского милитаризма стали проявляться уже тогда. В августе Министерство обороны в Токио заявило о непризнании международных конвенций о защите прав военнопленных, ликвидировав в Императорской армии само понятие «военнопленный». Нужно признать, что японские солдаты практически не сдавались в плен, поскольку их так воспитывали. Культура милитаризма в японской цивилизации культивировалась столетиями, достигнув апогея перед началом войны с Китаем, где в полной мере и реализовалась на практике. Японских мальчиков с самых ранних лет учили быть воинами и умирать за родину, а самурайский кодекс бусидо стал самой изучаемой «наукой» в стране. Для подавляющего большинства мужского населения успешная карьера военного была пределом мечтаний, а потому военные училища открывались в стране в невероятных количествах, и желающие туда поступить выстраивались в очередь. Когда передовые части японских войск покинули Шанхай и вышли на оперативный простор – подальше от глаз иностранцев, – они впервые получили возможность дать волю своим самым низменным чувствам, что в итоге привело к невиданной дотоле эскалации человеческой жестокости. Немалую лепту в падение морали внесли и события предыдущих трех месяцев. Все боевые действия, которые приходилось вести Императорской армии до битвы за Шанхай, по большому счету были постановочными, заранее подготовленными, а противник практически не оказывал серьезного сопротивления.

Японцы несли минимальные потери, а боевой дух и воинская дисциплина только крепли – как и положено в армии-победительнице. Битва за Шанхай все изменила самым радикальным образом. Впервые в истории Японии, за исключением разве что войны с Россией в 1905 году, национальной армии пришлось вступить в ожесточенную битву, понеся при этом огромные потери. И тот факт, что страдания противника были большими во сто крат, в сложившейся ситуации не мог служить утешением. Иными словами, из Шанхая на Нанкин вышла озверевшая группировка японских войск, руководством которой служил кодекс бусидо и приказ «пленных не брать». Психологическое состояние отступавших китайских солдат было еще более сложным, ведь они терпели одно ужасное поражение за другим.

Йонас Рабе – организатор Нанкинской зоны безопасности, где от зверств японской армии в 1937 году спаслись 200 тыс. человек

В начале декабря, перед самым взятием Нанкина, китайская армия применила на подступах к городу тактику выжженной земли. Хотя с военной точки зрения такая тактика имела смысл, однако удержаться на обороняемых рубежах она никак не помогла, вызывая при этом крайнее ожесточение в рядах противника. Передовые японские части наступали на Нанкин с такой скоростью, что остались без всякого снабжения, безнадежно отставшего от стремительно ушедшей вперед армии. Японские солдаты принялись грабить крестьян, чтобы раздобыть себе пропитание, но на подступах к Нанкину крестьян не оказалось: отступавшая китайская армия эвакуировала все деревни. Людей, скот и продовольствие угнали на запад, а дома сожгли. Зимой в тех местах ночная температура достигала минус 10 градусов Цельсия, и голодным японским солдатам приходилось спать в открытой степи под пронизывающим до костей ветром. У них не было даже топлива, чтобы развести костер. В такой обстановке офицеры давали солдатам обещания, что Нанкин будет отдан им на разграбление – за неимоверные страдания во имя императора. Сами офицеры мечтали о наградах, званиях и успешной карьере за счет блистательных побед. Ненависть к врагу японских военнослужащих достигла пика, в том числе благодаря лихорадочной работе пропагандистского аппарата. С 30 ноября по 13 декабря центральные японские газеты опубликовали цикл статей о состязании двух армейских лейтенантов из числа передовых подразделений, наступавших на Нанкин. Суть состязания заключалась в необходимости первым обезглавить с помощью меча 100 вражеских солдат. Победу одержал лейтенант Мукаи, отрубивший 106 голов. Лейтенант Нода ненамного отстал от соперника, применив свой меч по назначению 105 раз. В следующем раунде задание усложнили, и теперь заветной целью стали уже 150 отрубленных голов неприятеля. Газеты писали, что офицеры убивали вражеских солдат в бою, однако погубить такое количество человек в рукопашном бою и выйти живым из этой мясорубки просто невозможно. Однако некоторые современные историки в Японии по сей день отказываются признавать этот факт. Лейтенанты убивали пленных. Через несколько дней в уже оккупированном Нанкине такими подвигами будут заниматься сотни японских «офицеров-фехтовальщиков». Самурайский меч являлся обязательным оружием для армейского офицера – с ним он ходил в атаку. Владеть таким мечом было делом даже более привычным, чем стрелять из личного оружия. Вершиной мастерства считалось умение отрубить человеку голову одним ударом – очень сложная задача в действительности. Но многие японские офицеры искусством этим владели в основном в рамках тренировочных занятий со всякого рода предметами, заменяющими голову противника. В Нанкине у них появилась возможность отточить на практике полученные навыки, и японская пропаганда выдала им правительственное разрешение.

Тринадцатого декабря передовые части Императорской армии вошли в Нанкин, не встретив при этом серьезного сопротивления. Оборона города рухнула в ночь с 12 на 13 декабря. Вырваться из кольца окружения смогла лишь незначительная часть защитников города, основная масса солдат и офицеров оказалась в ловушке и отчаянно металась в поисках укрытия по городским улицам, спешно переодевшись в гражданское. Однако отдельные случаи сопротивления захватчикам все же происходили. Смельчаки устраивали хитроумные засады осторожно продвигавшимся вперед японским отрядам. Принц Асака в своих воспоминаниях писал, что даже его штаб попал в одну из таких ловушек. Японское командование полагало, что в городе скрывались 300 тысяч китайских солдат и офицеров, переодевшихся в гражданскую одежду. Во всяком случае, именно так доложили принцу Асаке. Японских солдат в город вошло около 50 тысяч человек. Командование отдало приказ начать зачистку. Никто не задавал вопросов, что делать с пленными. Приказ за подписью командующего, принца Асаки, четко гласил: «Пленных не брать!»

Японский солдат обезглавливает мирного китайского гражданина при помощи самурайского меча, июль, 1938 год

Тут и пришло время расплаты за все лишения и страдания, переносимые японскими войсками во имя императора с августа месяца, когда прежде безответный китайский народ посмел оказать захватчикам столь жестокое сопротивление. К тому же на тот момент противник представлял собой крайне жалкое зрелище: запуганные до смерти вчерашние китайские крестьяне, призванные на службу всего месяц назад, падали на колени перед завоевателями и молили о пощаде в надежде на милость победителя. У бравых японских вояк такое поведение вызывало не жалость, а отвращение и желание уничтожить недостойного соперника. Четырнадцатого декабря, когда японские войска полностью овладели городом и заняли все важные опорные пункты, началась жуткая бойня безоружного населения – такого мир еще не видел. Впоследствии Нанкинская резня войдет в мировую историю как самое жестокое военное преступление. Японские войска приступили к зачистке – они искали 300 тысяч переодетых китайских солдат. Параметры для поиска были просты: мужчины призывного возраста, изможденные, с мозолистыми ладонями и следом от винтовки на плече, а также с возможными ранениями или царапинами и так далее. Иными словами, под определение попадало практически все взрослое мужское население города, не успевшее вовремя сбежать. Зона безопасности, созданная иностранцами, не стала препятствием для японских солдат – они и там хватали всех, кто мало-мальски подходил под их параметры. Жертв выискивали по всему городу, а также в его окрестностях. Затем пленных расстреливали, закалывали, сжигали и закапывали живьем, рубили головы и творили иные зверства, полагая, что преступлений этих никто не видит. В значительной степени так оно и было: китайское население брошенной столицы осталось один на один с обезумевшим врагом. Большинство людей спрятались в Зоне безопасности или же забились по домам, откуда боялись выйти. По улицам города шныряли лишь японские солдаты, от зачистки перешедшие к грабежам и мародерству, а затем и к надругательствам над самой беззащитной частью мирного населения – над женщинами и девочками. В отместку за пожары, устроенные китайской армией на подступах к Нанкину, японцы поджигали здания по всему городу. Они спалили третью часть некогда процветавшей и оживленной столицы Китайской республики, где теперь творился настоящий апокалипсис. Повсюду бушевали пожары, на залитых кровью улицах валялись горы изуродованных трупов, на обгоревших столбах чернели останки привязанных к ним людей, облитых бензином и сожженных заживо. Растерзанные тела тысяч изнасилованных и замученных до смерти женщин и девочек стали жутким отражением бесчеловечной сущности захватчиков. Некоторые девочки были настолько малы, что их надрезали офицерским мечом для совершения жуткого акта насилия. Беременным женщинам японские солдаты вспарывали животы, засовывая туда все, что попадалось под руку, новорожденных детей закалывали штыками и разрубали мечами пополам. Вся эта кровавая и потерявшая рассудок армия методично избавлялась от свидетелей, а потому женщин не просто насиловали, но впоследствии убивали. В те дни расхожей шуткой в рядах Императорской армии стала циничная фраза: «Мертвое тело ничего никому не скажет». Кровавая вакханалия, устроенная японцами в Нанкине зимой 1937 года, длилась не один день, а количество погибших исчислялось сотнями тысяч. Способы расправы при этом были настолько изощренными и страшными, что даже познавшая ужасы Второй мировой войны общественность была потрясена и практически раздавлена самим фактом существования такой жестокости.

Японские солдаты хоронят заживо китайских мужчин, пойманных в Нанкине в разгар жестокой резни, 1938 год

Семнадцатого декабря в городе состоялся парад японских войск, на который прибыл все еще больной генерал Мацуи. Взятие столицы Китая стало венцом его военной карьеры, да и решение продолжать наступление на Нанкин, не останавливаясь на Шанхае, первоначально исходило от него. Генерал ехал на белой лошади во главе парадного строя, однако торжество омрачали слухи о зверствах японских солдат. Именно так преподносят события тех дней большинство японских историков: генерал Мацуи не знал о кровавой бойне в Нанкине! Он был осведомлен лишь о том, что после взятия города в связи с большим количеством переодетых в гражданское китайских солдат произошли некоторые эксцессы и инциденты. Именно так он и доложил срочно прибывшему в город представителю Министерства иностранных дел, ведь до этого ведомства также дошли слухи, равно как и до мировой общественности в целом. И теперь Токио приходилось отвечать на крайне несвоевременные и неудобные вопросы.

Справедливости ради стоит заметить, что после войны генерала Мацуи повесили за преступления японцев в Нанкине, но только его одного – из всего высшего командования Императорской армии больше никто ответственности за резню не понес. Принц Асака, чья подпись стояла на приказе «пленных не брать», вообще не был наказан. Подписав в 1945 году капитуляцию, Япония выдвинула требование: ни император, ни члены его семьи не должны понести наказание. Между тем убийства, изнасилования и грабежи в Нанкине продолжались на протяжении шести недель с момента взятия города.

Берег притока реки Янцзы, усеянный трупами мирных жителей Нанкина, 1937 год

Утолив звериную жажду на улицах поверженной китайской столицы, японцы стали более осторожными, а потому расправы над мирными жителями продолжались уже на городских окраинах и прилегающих территориях. Генерал Мацуи покинул Нанкин 22 декабря и отправился в штаб фронта, расквартированный в Шанхае, хотя «слухи» об убийствах и изнасилованиях продолжали поступать. Лишь 7 февраля 1938 года, когда практически весь мир знал о страданиях Нанкина от рук японцев, генерал Мацуи вернулся с двухдневным визитом в бывшую столицу, где устроил разнос высшему командному составу относительно недопустимости подобного «поведения». Большинство офицеров на совещании посмеивались. Они знали, что генерал сыграл отведенную ему роль и скоро будет вновь отправлен в отставку, откуда его и вытащили всего пять месяцев назад. Так оно и произошло.

На следующий день после возвращения в Шанхай, то есть 10 февраля, генерал Мацуи получил из Генерального штаба пакет, в котором был приказ об отставке – там он и пробудет до окончания войны. Нанкинская резня и сегодня остается краеугольным камнем в отношениях между китайским и японским народами – вне зависимости от смены политических, экономических или иных обстоятельств внутри каждого из государств. Япония старается преуменьшить масштаб и значение этой трагедии. Нередко крайне правые политики и историки сводят все к нескольким тысячам погибших – обычному инциденту во время войны, что вызывает у Китая неприятие, враждебность и громкий протест. В подобных теориях японских специалистов генерал Мацуи выглядит невинной жертвой. Вероятность такая существует, ведь генерал Мацуи посвятил свою жизнь продвижению паназиатской идеи, суть которой заключалась в создании братского союза японского и китайского народов для борьбы с Западом. Веря в свои идеалы, генерал не мог преднамеренно так поступить с братьями. Однако он не мог не знать общего положения дел и настроений во вверенных ему войсках, равно как не мог игнорировать воинствующей, практически дикой сущности своих офицеров, размахивавших самурайскими мечами на плацах, тренируясь рубить головы врагов императора. Он понимал способ мышления своих соотечественников и был сопричастен, даже если хотя бы раз читал японские газеты о страшном состязании кровожадных лейтенантов. Потому наивные попытки японской стороны выставить страшное военное преступление рядовым «инцидентом» вызывают естественный протест не только Китая, но и любого мыслящего человека.

Информация о Нанкинской резне практически сразу же стала достоянием общественности – и это были не слухи, а конкретные доказательства. Самыми знаменитыми стали фильмы, снятые на 16-мм камеру преподобным Джоном Магии, который до начала войны более четверти века занимался миссионерской деятельностью в Китае. На момент захвата города он возглавлял представительство Международного Красного Креста в Нанкине, что вкупе с саном давало ему некую индульгенцию от посягательств японских солдат – подобную той, что имелась у немца Йонаса Рабе в виде германского лица и нацистского значка на лацкане пиджака. И все же надо было обладать неимоверной отвагой, чтобы в те ужасные декабрьские дни покинуть пределы Зоны безопасности, выйти в город и собственными глазами увидеть то, что там творилось. Преподобный Джон Магии был настолько безрассудно отважен, что взял с собой недавно приобретенную 16-мм камеру – редкое и крайне дорогое новшество. Камера была совсем небольшой по размеру, их стали производить в Америке лишь в 1935 году, а потому мало кто из японских солдат видел подобное чудо техники. Преподобному удалось снять несколько часов киноматериала, потрясшего до основания весь мир. Уже в январе 1938 года – всего через месяц после начала событий в Нанкине – члены американского правительства в ужасе смотрели кадры леденящей душу хроники человеческих страданий и творимых солдатами Императорской армии зверств.

Парад Императорской армии в поверженном Нанкине, 17 декабря, 1937 год

Казалось бы, какие еще требуются доказательства вопиющего нарушения норм человеческого общежития? Конфликт на Дальнем Востоке требовал срочного вмешательства западных стран. Однако в Вашингтоне посчитали иначе: американское руководство еще больше укрепилось в своих убеждениях, что от обезумевших милитаристов в Токио следует держаться подальше. США передали ценные свидетельства Германии с просьбой повлиять на союзника. Адольф Гитлер просмотрел пленки вместе с нацистским руководством, после чего фюрер нелицеприятно выразился в адрес союзников из Токио, используя различные расовые эпитеты, в коих уже тогда знал толк. Однако указанный разговор состоялся в узком кругу высшего нацистского руководства в Берлине – и не больше. Единственное, что попыталась сделать Германия – через дипломатов купить у преподобного Джона Магии его пленки. На это добродетельный пастор ответил отказом. Еще более абсурдная ситуация приключилась с Йонасом Рабе. Несмотря на проявленные благородство и мужество при спасении людей в Нанкине, человек этот оставался убежденным нацистом, а потому первым делом написал письмо Адольфу Гитлеру, в котором сообщал о совершенных японцами зверствах. Йонас Рабе ожидал от своего фюрера деятельного протеста в отношении столь вопиющей несправедливости. Однако честного, но несколько наивного бюргера Рабе ожидали на родине, куда он прибыл в марте 1938 года, серьезные неприятности, причиной коих стало злополучное письмо, даже не прочитанное Гитлером. Читали его в гестапо – и только активное заступничество концерна «Сименс» спасло господина Рабе от тюрьмы или даже куда худшей участи. Однако больше всех о Нанкинской резне говорили сами японцы, поскольку в злополучном городе на момент совершения преступлений граждан Страны восходящего солнца насчитывалось десятки тысяч, – все они стали свидетелями. И только главнокомандующим японскими войсками – генералу Мацуи и принцу Асаке – посчастливилось остаться в неведении, в чем они позднее уверяли мировую общественность и следователей. Конечно же, не все японцы принимали участие в кровавой бойне в Нанкине, многие ужасались действиям своих соотечественников, но поделать с происходящим ничего не могли. Некоторые тщательно записывали увиденное и услышанное в дневники, со временем ставшие достоянием общественности и неопровержимым доказательством коллективной вины. Больше всего Императорскую армию подвело неимоверное самурайское тщеславие, воспитанное в офицерах как необходимая добродетель воина. Во время Нанкинской резни каждый из участников зверств стремился увековечить свой «подвиг», для чего фотографировался на фоне совершенных преступлений. Уверенные в своей безнаказанности, японцы несли эти пленки в китайские фотоателье и заставляли проявлять для них фотографии. Приходя в ужас от предоставленного материала, китайские специалисты сохраняли негативы, которые впоследствии передали или продали различным изданиям и журналистам в Шанхае. Из Шанхая эти свидетельства разлетались по газетам в разных странах, и вскоре уже весь мир убедился в достоверности слухов о кровавой бойне в Нанкине. Репутация Японии на международной арене рухнула на самое дно, что впоследствии обошлось стране и ее народу неимоверно дорого.

Еще до падения Нанкина столицу Китайской республики перенесли в город Чунцин, однако фактическим средоточием всей общественно-политической жизни государства стал город Ухань. Объяснялся факт этот целым рядом географических и военных особенностей. После взятия японцами крупнейших городов страны – Шанхая, Нанкина, Пекина и Тяньцзиня – множество беженцев, а также различных государственных учреждений и предприятий эвакуировались в глубь страны, и транспортная инфраструктура более всего располагала к движению на Ухань. Этот город являлся вторым по размеру мегаполисом Китая (после Шанхая), а также крупнейшим транспортным узлом. С одной стороны Ухань огибает река Янцзы – главная водная артерия страны, с другой в него ведут две центральные железные дороги, соединяющие юг и север Китая. Река Янцзы протяженностью более б тысяч километров пересекает китайскую территорию от крайнего запада до восточного побережья, где впадает в Восточно-Китайское море. И по всей ее протяженности один за другим с востока на запад расположились города: Шанхай, Нанкин, Ухань и Чунцин, – а дальше за Чунцином уже не было ничего, только пустынный Запад. Вдоль Янцзы проживала значительная часть населения страны, а центрально-восточный район являлся промышленным, политическим и военным сердцем государства. Две главные железные дороги также брали свое начало в Ухане: одна из них – Ухань – Пекин – вела из центра на север; другая – Ухань – Гуанчжоу (Кантон) – шла из центра на юг. В Ухане эти две транспортные артерии встречались (они располагались в разных районах города, а потому требовалось паромом переправлять вагоны через реку), обеспечивая возможность продвижения и транспортировки с юга Китая на север через центр (Ухань).

Седьмого декабря 1937 года Чан Кайши прибыл из Нанкина в Ухань, а не в столичный Чунцин. Отдав прежнюю свою столицу, Нанкин, на растерзание озверевшей японской армии, генералиссимус принялся строить в не тронутом войной Ухане дальнейшие военно-политические планы. Ему и его окружению требовалось некоторое время, чтобы разобраться в обстановке, которую они сами же и создали за шесть месяцев активных боевых действий. И время это им предоставили. Императорская армия Японии была крайне истощена многомесячными ожесточенными боями с противником, от которого не ожидала подобной решимости. Более того, японское командование посчитало невозможным наступать в суровых условиях зимы с сильно растянутыми линиями снабжения. В действительности Токио вообще хотел завершить военную кампанию и достичь с правительством Чан Кайши мирного урегулирования, узаконив тем самым свои завоевания – даже ценой незначительного отвода войск. Между японским и китайским правительствами работал тайный дипломатический канал для ведения переговоров – посол Германии. Вскоре после взятия Нанкина Чан Кайши получил от японцев план мирного урегулирования, но его условия оказались слишком жесткими, в то время как ненависть китайского народа к японским захватчикам достигла такого предела, что в реальности у Чан Кайши были связаны руки. Прежде чем какой-либо договор вступил бы в силу, генералиссимус потерял бы власть. В декабре 1937 года создали высший военный орган Китайской республики – Комиссию по военным делам – для обсуждения дальнейшей военной стратегии вооруженных сил. Предложенная немецким советником, генералом фон Фалькенхаузеном, стратегия ведения войны на истощение стала главной. Когда Чан Кайши в августе 1937 года открыл второй фронт против Японии в Шанхае, он все еще думал наступательно – как в военном, так и в дипломатическом плане. Неожиданным и сильным ударом он надеялся уничтожить японский гарнизон в Шанхае, а также втянуть в войну страны Запада или же получить от них серьезную помощь. Планы эти оказались несостоятельными, и к декабрю вооруженные силы Китайской республики фактически были разгромлены. Требовалось срочно принимать новую стратегию – в этот раз сугубо оборонительную. Тогда и вспомнили во всех деталях предложение генерала фон Фалькенхаузена: отходить постепенно в глубь территории, ведя войну на истощение и заставляя противника растягивать свои линии снабжения, при этом наладив в его тылу непрестанную диверсионную деятельность. Как затем стали выражаться официально, требовалось разменять территорию на время. Чан Кайши нужно было любой ценой выиграть это время – даже за счет потери значительной части родины. Однако китайское руководство не пыталось создавать новые вооруженные силы или строить оборонную промышленность, потому как тягаться с Японией в военно-экономическом плане Китай не мог. Чан Кайши ждал большой мировой войны, в которой Япония приняла бы самое активное участие и, как полагал генералиссимус, потерпела бы поражение. Вот тогда у Китая и появился бы шанс одолеть грозного противника. Потому все силы следовало бросить на то, чтобы продержаться до начала этой мировой войны. В конце концов надежды Чан Кайши оправдались. Ошибся он только в предполагаемых масштабах и длительности войны. Однако в те годы размер надвигавшейся на человечество катастрофы не мог знать никто.

Между тем в Китае не сомневались, что следующим крупным сражением станет битва за Ухань. Оборона этого важнейшего опорного пункта и крупнейшего города под контролем Гоминьдана имела даже большее значение, чем оборона Шанхая. Расстояние от Нанкина до Уханя составляло немногим более 500 километров, и японской армии предстояло пройти их с боями, преодолевая сопротивление хоть и слабых, но ожесточившихся китайских войск. Тем временем на захваченных территориях разворачивалась широкомасштабная партизанская война, для которой назрели все предпосылки: тысячи попавших в окружение китайских солдат, крестьяне, разъяренные жестоким отношением захватчиков, и полное отсутствие какого-либо контроля над сельской местностью со стороны японских оккупантов. Императорская армия была просто не в состоянии ставить гарнизоны повсюду – слишком огромной и густонаселенной оказалась захваченная территория. Японцы контролировали только города и железные дороги, а в деревни практически не совались – за исключением тех случаев, когда требовалось провести карательный рейд в отместку за вылазку партизан. Иными словами, задача перед японским командованием стояла крайне непростая. Первоначальные расчеты Токио на окончательный разгром китайской армии за три месяца и принуждение Чан Кайши к заключению мира не оправдались. Японским милитаристам пришлось вести полномасштабную войну – хоть и с более слабым противником, но на огромной территории и в очень сложных условиях. После взятия Нанкина командование Императорской армии решило вначале усилить свои позиции в центре страны и провести операцию по взятию важного транспортного узла – города Сюйчжоу. В ходе сражения за Сюйчжоу также планировалось уничтожить основные силы китайских войск, отошедшие с севера страны, из района Пекина-Тяньцзиня. Эта крупная группировка китайской армии была в значительной степени не тронута боями и представляла собой серьезную силу, которую Чан Кайши мог без труда перебросить в район Уханя. Бои в Сюйчжоу шли вплоть до мая 1938 года, при этом в сражении были задействованы как части Императорской армии, дислоцированные на севере, так и подразделения, переброшенные из района Нанкина. Очередная победа обошлась японцам в 30 тысяч убитых солдат и офицеров. Китайские потери оказались в три раза выше, что не могло служить серьезным утешением для Токио. Прошли те времена, когда в 1931 году японский гарнизон Мукдена численностью 500 человек громил в пух и прах китайский 7-тысячный гарнизон, теряя при этом всего двоих солдат. Окружить и уничтожить китайские войска в районе Сюйчжоу не удалось. Замкнуть кольцо окружения части Императорской армии смогли, но оно оказалось настолько тонким из-за тотальной нехватки сил, что противнику с легкостью удалось его прорвать. Часть китайских солдат осталась партизанить, другие дошли до Уханя и влились в ряды защитников города. После падения Сюйчжоу 1 мая 1938 года и китайская, и японская сторона бросили все свои силы на борьбу за Ухань. И хотя до решающего сражения за город оставалось еще целых полгода, обе стороны загодя начали тщательную подготовку. На этот раз абсолютно вся правящая верхушка Японии – от центрального правительства и офицеров Генерального штаба до командиров на местах – сошлась во мнении, что для окончательного разгрома упрямых китайцев нужен был последний рывок. И если битва за Шанхай стала главным сражением 1937 года, то битва за Ухань обозначила 1938 год. Для завершения уже порядком надоевшей войны в Китае японское командование приняло решение бросить в бой все имеющиеся резервы. В начале осени 1938 года, на пике битвы за Ухань, на Японских островах осталась всего одна дивизия, постоянно пребывавшая в состоянии полной боевой готовности на случай срочной переброски на фронт. При этом следует помнить, что всего в нескольких сотнях километров от собственно японской территории дислоцировалась огромная по размерам Дальневосточная группировка войск СССР, считавшегося главным врагом Токио как в идеологическом, так и в геополитическом плане. Развивавшаяся вразрез с намеченными планами война с Китаем заставила японское правительство самым радикальным образом изменить внутриполитическую обстановку в государстве. Еще 24 марта 1938 года парламент страны принял закон о Национальной мобилизации, переведший экономику на военные рельсы. Дальнейшее затягивание кровопролитной и тяжелой войны угрожало экономической и геополитической безопасности Страны восходящего солнца. Враги неустанно ждали момента, чтобы нанести последний удар ослабевшей донельзя Японии, – так думали подавляющее большинство политиков и военных в Токио, в чем были неизменно правы, забывая при этом о том, что сами развязали войну в Азии. Ухань, с точки зрения высшего японского руководства, следовало взять любой ценой – и таким образом поставить окончательную точку в Китае. При этом мирный договор с Чан Кайши уже не имел большого значения, потому как китайской армии пришлось бы отступить далеко на запад, где не было никаких ресурсов, кроме непригодных для жизни земель. Для китайского правительства оборона Уханя стала жизненно важным вопросом: либо они остаются на китайской и мировой политической сцене в качестве весомого игрока, либо отступают на запад, где превращаются в маргинальную политическую группировку, с которой уже никто не будет считаться. Для обеих сторон ставки оказались крайне высоки, что и предопределило невероятно жестокий ход последующих событий.

Когда в конце мая – начале июня 1937 года японские войска стали развивать наступление на Ухань с севера, Чан Кайши принял решение, в немалой степени повлиявшее на исход его борьбы с коммунистами. Дабы замедлить продвижение вражеских сил, он отдал приказ взорвать плотины на реке Хуанхэ. «Мы решили использовать воду вместо солдат», – уверенно заявляли в штабе Национально-революционной армии. В действительности речь шла о самой большой в истории человечества катастрофе, в результате которой погибли примерно 800 тысяч китайских крестьян, а миллионам пришлось покинуть свои дома и рисовые плантации, служившие единственным источником пропитания. Страдания людей, переживших этот потоп, сложно даже описать. В основной своей массе бедные и измученные тяжелым трудом крестьяне никогда в своей жизни не видели японцев, а потому не имели понятия о нравах и методах захватчиков. Не имели китайские крестьяне представления и о политических подоплеках, которыми руководствовалось правительство Китайской республики, принимая решение утопить их. А потому уже после трагедии они винили в ней и японских империалистов, и китайских националистов. В те сложные дни на помощь людям пришли только китайские коммунисты, руководствовавшиеся, однако, желанием получить политические дивиденды в непрекращающейся борьбе с Гоминьданом. И тем не менее они не устраивали потопа на родной земле. Уже очень скоро эти места станут одной из опорных баз красных партизан, а местное население будет оказывать им неоценимую помощь. Прорыв плотины не помешал наступательным планам японцев, равно как не нанес им сколько-нибудь серьезного материального урона. В начале июля они вышли к передовым оборонительным рубежам китайской армии, расположенным на севере от Уханя. Наступление на Ухань шло в трех направлениях: с юга, с севера и по реке Янцзы, по которой двигался японский флот. В речной акватории Янцзы свободно проходили даже военные крейсеры, а их главный калибр заменял тяжелую дальнобойную артиллерию. Японский флот задействовал в операции на реке около 120 судов разных классов – от быстроходных канонерских лодок до крейсеров – и полностью овладел главной китайской водной артерией, что оказало большое влияние на ход сражения. По Янцзы происходило и основное снабжение наступающей императорской армии, поскольку река оказалась вне зоны действия многочисленных партизанских отрядов, к тому времени уже доставлявших немалые хлопоты японским захватчикам. В распоряжении китайской стороны не имелось никаких инструментов для борьбы с противником на реке, поскольку не было артиллерии достаточно крупного калибра. Оказать достойное сопротивление японцам в Ухане могла только авиация. Командование императорских войск бросило в решающий бой более 500 самолетов – практически четверть всех ресурсов империи. Активное использование самолетов против мирных городов уже доказало эффективность в ходе предыдущих сражений. Бомбежка густонаселенных районов – а все крупные китайские города были густонаселенными – порождала ужасную панику и бегство сотен тысяч мирных жителей, в первую очередь стремившихся попасть на железнодорожный вокзал или в порт. В результате уже через час после авианалета транспортная система города и прилегающих территорий оказывалась полностью парализованной, и ни о каком ее использовании в военных целях не могло быть и речи. Переброска войск и доставка боеприпасов останавливались, пока на транспорте спешно наводили порядок. Ситуация повторялась при каждой новой бомбежке. Однако в небе над Уханем японских авиаторов встретили советские летчики на советских истребителях «И-16». Если в небе над Нанкином советских самолетов было совсем немного, поскольку СССР только начинал оказывать военную помощь Китайской республике, то к началу сражения за Ухань здесь сконцентрировалась довольно мощная советская авиационная группировка.

Солдаты Национально-революционной армии Китая идут в атаку в битве за Ухань, 1938 год

И все же основные бои шли на земле. По количеству задействованных войск с обеих сторон битва за Ухань даже превзошла Шанхайское сражение. Китайское командование смогло сконцентрировать в районе около миллиона солдат и офицеров, в то время как силы Императорской армии достигали 350 тысяч человек. Хотя интенсивность и ожесточенность боев в Ухане не могла сравниться с пеклом Шанхайской битвы, японские войска понесли здесь большие потери, а соотношение китайских потерь к японским стало почти в полтора раза меньше. Иными словами, китайские солдаты научились воевать. И все же никаких шансов одержать победу над противником у армии Чан Кайши не было – и это при тройном превосходстве в живой силе, в то время как численный перевес необходим в первую очередь наступающим, а не обороняющимся войскам. Несмотря на массив собранных войск, на приобретенный боевой опыт, на значительные улучшения в вопросах вооружения и снабжения армии благодаря помощи СССР и спешным закупкам снаряжения на Западе, армия Чан Кайши оставалась плохо управляемым сборищем разношерстных отрядов местных командиров. Эти феодальные воеводы могли без приказа снять с позиций свое воинство и увести его от японского врага подальше ради сохранения личной армии, необходимой для защиты власти у себя в провинции. Отданный в штабе Чан Кайши приказ не означал беспрекословного его выполнения – командиры могли подчиниться, а могли и проигнорировать. Воровство и предательство процветали, в особенности если в дело вступала японская разведка, всегда готовая заплатить и пообещать перебежчику «золотые горы». К тому времени по всей территории Китая уже имелись сотни предателей, согласившихся на сотрудничество с захватчиками ради своих корыстных интересов. Японская армия, напротив, являлась высокоорганизованной, крайне дисциплинированной и отлично вооруженной военной машиной под командованием опытного офицерского корпуса. Китайские офицеры, получившие в свое время образование в академии Вампу или в иных военных институтах и накопившие опыт ведения боевых действий, почти полностью погибли в боях за Шанхай. В общей сложности там погибло более трех четвертей китайского офицерского корпуса нижнего и среднего звена, составлявшего костяк армии.

Бои за город Ухань начались 15 июня и продолжались до 25 октября 1938 года. Японское командование провело умелую операцию на окружение, пытаясь зажать оборонявшихся с юга и севера. Императорская армия действовала очень профессионально, пользуясь своим преимуществом в мобильности войск и нанося удары в слабо защищенных местах, куда китайцы просто не успевали перебрасывать подкрепления. Особенно часто такую тактику использовали на реке Янцзы. Совершенно неожиданно ранним утром или ночью большая группа японских кораблей совершала рывок вверх по реке и обрушивала огонь на слабо укрепленный участок берега, где дислоцировались незначительные силы защитников города. После мощного артобстрела орудиями большого калибра китайские солдаты в ужасе разбегались и на берег беспрепятственно высаживался японский десант, который таким образом проникал глубоко в тыл обороны противника. Дело завершали доставленные на берег танки, против которых у защитников Уханя не имелось никаких средств борьбы. Высадившийся японский десант развивал наступление в нужном направлении при активной поддержке авиации и флотской артиллерии. Китайским войскам приходилось оставлять очередной рубеж обороны, поскольку у них в тылу неожиданно появлялся неприятель, – и так изо дня в день. В июле 1938 года, в самый разгар сражения за Ухань, на советско-маньчжурской границе вспыхнул военный конфликт между Красной армией и японско-маньчжурскими войсками. В штабе Чан Кайши несколько дней отчаянно надеялись на чудо. В то время отношения между Москвой и Токио кроме как вражескими и назвать было сложно. Трения происходили не только в идеологической плоскости, но и по вопросу территорий, что вносило больше конкретики в развитие ситуации. Если выяснению идеологических разногласий между Берлином и Москвой сильно мешало отсутствие общей границы, на которой можно было бы устроить провокацию, то в случае с Токио дело обстояло иначе. У СССР с Японией в 1938 году имелись тысячи километров общей границы – обширный простор для боевых действий. Но главное заключалось в другом: у Советского Союза летом 1938 года был огромный военный перевес над японскими милитаристами на Дальнем Востоке, и Чан Кайши считал, что упускать подобную возможность не стоило. Большая часть Императорской армии вела ожесточенные бои в районе Уханя или увязла на уже оккупированных китайских территориях, охраняя захваченное от многочисленных партизан. У СССР на Дальнем Востоке дислоцировалась более чем полумиллионная армейская группировка с большим количеством бронетехники и авиации. Советское превосходство в живой силе было троекратным, а в авиации и бронетехнике – пятикратным и более. К тому же на севере Китая дислоцировались основные силы китайских коммунистов, которые могли прийти на помощь Красной армии и ударить японцам в тыл. Иными словами, в те дни у Токио против СССР не имелось ни единого шанса. При этом западные страны подобному развитию событий были бы только рады, ведь Япония уже успела нажить себе врагов в лице государств, имевших колониальные интересы в Азии. Ко всеобщему разочарованию Москва не стала обострять ситуацию. Бои в районе озера Хасан длились две недели и имели сугубо локальное значение. С каждой стороны в них участвовало приблизительно по одной дивизии, и Красная армия ограничилась легким щелчком по носу японских милитаристов. Тем временем на международной арене шла циничная игра в «реальную политику»: кто же первым проявит неосторожность и ввяжется в войну с националистами, будь то в Германии или в Японии? При этом победителем мог считаться игрок, не нанесший поражения Берлину или Токио на первом этапе войны, а оставшийся в стороне от схватки, которая обязательно переросла бы в затяжную и ожесточенную войну. Москва слегка осадила Токио, но решительно отвергла вероятность серьезного военного конфликта с зарвавшимся соседом. Китайское руководство в очередной раз испытало жестокое разочарование циничным поведением ведущих политических игроков на международной арене. Сталин явно намеревался бороться с Токио, используя китайские, а не советские ресурсы.

Пленные японские солдаты, Халхин-Гол, 1939 год

В ходе сражения за Ухань развязка наступила так же неожиданно, как и в Шанхае, разве что в этот раз китайские войска смогли выйти из сложившегося положения более организованно. В середине октября японский флот высадил десант на южном побережье Китая и стремительно захватил крупнейший город на юге страны – Гуанчжоу, более известный в то время под западным названием Кантон. Для китайской стороны это стало сильным потрясением, поскольку именно через Гуанчжоу проходили все зарубежные поставки, за исключением грузов из СССР. Еще летом, в самый разгар битвы за Ухань, Чан Кайши снял с южного направления большую часть дислоцированных там войск и перебросил их на центральный участок фронта. Японское командование выжидало, пока шла передислокация войск противника, а затем нанесло решительный удар. Силы императорской армии были уже на исходе, поскольку к тому времени ряды ее сильно растянулись: часть войск оставалась на самом севере, чтобы оказывать сопротивление Красной армии на Дальнем Востоке; другая часть нужна была в Маньчжурии и Внутренней Монголии, где развернулось массовое партизанское движение коммунистов Мао Цзэдуна; основная масса войск принимала участие в тяжелых боях по всему японо-китайскому фронту. Однако Токио приложил все усилия, чтобы собрать три резервные дивизии, которые по большому счету решили исход кампании 1938 года.

Советский самолет «И-16», на которых советские летчики защищали небо над Китаем сначала в Нанкине, а затем в Ухане

Японский военно-морской флот, в отличие от сухопутных сил, имел достаточные резервы для проведения широкомасштабной десантной операции и смог оперативно предоставить требуемое количество судов для отправки далеко на юг трех дивизий. Взятие японцами Гуанчжоу лишило всякого смысла дальнейшую оборону Уханя, поскольку никаких грузов из-за рубежа в Китай больше не поступало. Последний порт на побережье оказался в руках врага, и морское сообщение Китая с внешним миром было прервано. Прибрежные воды Поднебесной теперь патрулировали только японские военные корабли, взявшие под свой контроль судоходные пути от Японского до Южно-Китайского моря. Иной возможности наладить прежний грузопоток из внешнего мира правительство Чан Кайши не имело: торговый путь с СССР являлся крайне ограниченным по объему перевозок и представлял собой очень плохую грунтовую дорогу протяженностью в 3 тысячи километров из Алма-Аты в город Ланьчжоу, расположенный на северо-западе Китая. На тот момент еще действовало железнодорожное сообщение с Французским Индокитаем. Японские войска взяли Гуанчжоу 21 октября 1938 года, а уже 25 октября Чан Кайши отдал приказ оставить Ухань. К концу дня 27 октября город оказался в руках Императорской армии. В этот раз китайским войскам удалось отойти организованно – без паники и хаоса. Окружить и окончательно разгромить противника японцы не смогли. Кроме того, китайское правительство успело эвакуировать на запад большое количество людей и значительную часть промышленности, что являлось крайне важным достижением. Под грохот ожесточенных боев в Ухане десятки миллионов граждан, практически взвалив на собственные плечи оборудование заводов и фабрик, совершали героический поход на запад. Надо признать, что немало ошибавшийся в своих расчетах Чан Кайши все же смог претворить в жизнь выдвинутую в декабре 1937 года стратегию – разменять территории на время. Отойдя еще дальше на запад и сохранив часть сухопутных войск, а также саму Китайскую республику как независимое государство, Чан Кайши заплатил огромную цену. Армия была разгромлена, а большая часть страны захвачена – все побережье и крупные города, где на экономически развитом пространстве проживала основная часть китайского населения. По состоянию на конец 1938 года Япония смогла овладеть важнейшей прибрежно-центральной частью Китая протяженностью почти в 3 тысячи километров, на чем и решила поставить точку. Не сумев договориться с правительством Чан Кайши о заключении мира на выгодных для себя условиях, японское руководство решило укрепиться на захваченных территориях и начать сотрудничать с проявлявшими наибольшую лояльность китайскими политиками. В Токио осознали всю тщетность попыток наладить контакт с Чан Кайши, а потому сочли единственно правильным сотворить собственного китайского диктатора. В 1939 году между противоборствующими сторонами случались относительно крупные сражения, однако основная фаза Японо-китайской войны завершилась после падения Уханя и Гуанчжоу в октябре 1938 года. С этого момента и вплоть до сентября 1945 года на фронте протяженностью в 3 тысячи километров наблюдалось вялое позиционное противостояние, изредка нарушаемое небольшими вылазками с одной или другой стороны, а также операциями местного значения. Лишь однажды, в 1944 году, японцы провели крупномасштабное наступление. А вот правительство Чан Кайши до конца войны так и не смогло оправиться от разгрома 1937–1938 годов, но Японской империи оккупация Китая обошлась слишком дорого, что впоследствии стало главной причиной поражения Японии во Второй мировой войне.