Меня приятно удивляет, что подступы к храму ничуть не утратили свой внушительный вид при свете дня. Деревья сохраняют свое поразительное величие, с аллеи открывается великолепный вид, большие пространства, занятые садами и рощами справа и слева, оставляют еще более сильное впечатление, чем можно было ожидать. Туда и обратно движутся полчища паломников, но на аллее хватило бы места, чтобы не толкаться локтями, населению целой провинции. У ворот первого двора нас ждет жрец-синтоист в полном облачении – пожилой человек с приятным, добрым лицом. Посыльный передает нас под его начало и скрывается за воротами, дальше нас ведет пожилой священник. Его зовут Саса.

За пределами двора я слышу тяжелый шум прибоя, по мере продвижения звук становится резче и внятнее – это раскаты хлопков в ладоши. Проходя через большие ворота, я вижу у хайдэна, той самой грандиозной постройки, которую я наблюдал вчера вечером, тысячи пилигримов. Никто не заходит внутрь, все стоят перед воротами с извивающимися драконами, и бросают свои пожертвования в специальный сундук у порога. Многие опускают мелкие монеты, а самые бедные бросают пригоршню риса[50]. Затем прихожане хлопают в ладоши, кланяются у порога и с почтением заглядывают в святую святых – молитвенный зал. Каждый паломник задерживается всего на несколько минут и хлопает в ладоши четыре раза. Но приходят и уходят столько людей, что их хлопки сливаются в один звук, напоминающий шум водопада.

Пройдя мимо толпы молящихся в другой конец хайдэна, мы ступаем на широкую, оправленную в железо лестницу, ведущую в великое святилище. Мне говорят, что на нее прежде не ступала нога европейца. Священники храма в полном жреческом облачении ждут нас на нижних ступенях. Все они высокого роста и одеты в фиолетово-пурпурные мантии, расшитые золотыми драконами. Высокие фантастические головные уборы, богатый, роскошный наряд и торжественная неподвижность жреческих поз поначалу делают их похожими на чудесные статуи. Мне почему-то приходит на ум странная французская гравюра, на которую я любил смотреть в детстве, изображавшая группу ассирийских звездочетов. При нашем приближении монахи провожают нас одним лишь взглядом. Но как только я подхожу к ступеням, все разом отвешивают мне элегантный поклон, ибо я первый иностранный паломник, удостоенный чести побеседовать непосредственно в святилище с главным жрецом, их предводителем, потомком Богини Солнца. Мириады скромных верующих в самых отдаленных уголках древней провинции Икигами до сих пор называют его «живым богом». Отвесив поклон, все жрецы вновь превращаются в статуи.

Я снимаю обувь и собираюсь подняться по лестнице, когда священник, встретивший нас у ворот первого двора, одним выразительным жестом напоминает, что религия и древний обычай требуют, чтобы я, прежде чем войти в храм бога, выполнил ритуал очищения. Я протягиваю руки, наш сопровождающий льет на них три раза чистую воду из бамбукового черпака с длинной ручкой, затем подает мне маленькое синее полотенце с загадочными белыми иероглифами. Мы все вместе поднимаемся по лестнице, в своем неэлегантном европейском костюме я чувствую себя неуклюжим варваром.

Сделав остановку на верхней площадке лестницы, священник спрашивает, какое положение я занимаю в своем обществе. Иерархия и чинопочитание соблюдаются в Кицуки столь же строго и тщательно, как и во времена правления богов. Для посетителя каждого сословия существуют свои особые формы приема. Я не знаю, что Акира рассказал обо мне жрецу, но в итоге меня принимают как простого человека, что соответствует истине и несомненно избавило меня от затруднительных формальностей, потому что я все еще не разбираюсь в тонкостях и хитросплетениях местного этикета, по части которого японцы самые большие мастера в мире.