Ложась спать, я ломаю голову о причине необыкновенных эмоций, навеянных простым крестьянским хороводом. Совершенно невозможно запомнить эту атмосферу с ее сказочными паузами и дробными тонами, как невозможно воспроизвести в уме птичий щебет, однако ее неописуемое очарование до сих пор не покидает меня.

Европейские мелодии пробуждают в нас чувства, которые мы способны выразить, ощущения, знакомые по родному языку, унаследованные от прежних поколений. Но как объяснить эмоции, вызываемые древним песнопением, совершенно не похожим ни на одну из западных мелодий, которые не получается записать нотами, этими иероглифами нашего музыкального языка?

Да и сами эти эмоции – что они такое? Я не знаю. И все же я чувствую, что им бесконечно больше лет, чем мне самому, они принадлежат не одному месту или конкретному времени, но радостям или болям бытия всего сущего под солнцем. И тогда я задаюсь вопросом, не кроется ли секрет в спонтанном, интуитивном созвучии этого напева с древнейшим гимном природы, в неосознанном родстве с музыкой безмолвных пространств и трелями летней жизни, которые сливаются в единый великий сладкий зов Земли.