Вереница танцовщиц выходит из тени храма на лунный свет и внезапно останавливается – в танце участвуют только молодые женщины или девушки, одетые в лучшие наряды. Первой идет самая высокая, ее подруги следуют за ней в порядке убывания возраста. Процессию замыкают девочки десяти-двенадцати лет. Легкие, как птицы, фигурки напоминают фантастических существ, кружащихся на античных вазах. Очаровательные японские хитоны, тесные в коленях, могли бы показаться, если бы не большие сказочные рукава и диковинные широкие пояса, взятыми из какого-нибудь греческого или этрусского сюжета. С очередным ударом барабана начинается танец, который невозможно передать словами, – нечто невообразимое, призрачное, чарующее.

Девушки все вместе, не отрывая сандалий от земли, делают скользящий шаг вправо и странным плавным движением протягивают вправо обе руки, с улыбкой отвешивая таинственный поклон. Правая ступня возвращается на место, плавный взмах и загадочный реверанс повторяются. Затем все танцовщицы выдвигают левую ногу и повторяют прежние движения в полуобороте налево. После чего все делают два скользящих шага вперед, одновременно тихо хлопают в ладоши и повторяют номер, поочередно делая шаг направо и налево. Все сандалии скользят, все тонкие руки движутся, все гибкие фигуры колеблются и склоняются совершенно синхронно. Процессия медленно, причудливо описывает по залитой лунным светом площадке большой круг, толпа зрителей не издает ни звука[29].

Белые руки плавно движутся, словно плетут заклинания, то вне, то внутри круга, то ладонями кверху, то ладонями книзу. Эльфийские рукава вздымаются и опадают, как волны тумана, словно тени крыльев, ноги повторяют сложные па с таким ритмичным единообразием, что, наблюдая за ними, впадаешь в транс, как при попытке наблюдать за течением и мерцанием воды.

Мертвая тишина только усиливает эффект сонного наваждения. Все, в том числе зрители, молчат. В длинных промежутках между хлопками слышен лишь стрекот цикад в кронах деревьев да шорох поднимающих легкую пыль сандалий. С чем, спрашиваю я себя, это можно сравнить? Ни с чем. Танец наводит на мысль о снах наяву, танцовщицы движутся и порхают словно во сне.

Я догадываюсь, что вижу нечто исконно древнее, нечто, берущее начало в истоках восточной жизни, возможно, даже в сумеречном периоде Камиё, волшебной Эпохе богов, чьи символика движений и точный смысл были давным-давно забыты. Представление с его молчаливыми улыбками и безмолвными поклонами невидимым зрителям выглядит все более нереальным. Кажется, шепни я хоть слово, и все исчезнет без следа, останется только серый замшелый двор, заброшенный храм да поломанная статуя Дзидзо, улыбающаяся той же загадочной улыбкой, что и танцовщицы.

Стоя под диском луны в середине круга, я ощущаю себя в центре магического кольца. Я околдован призрачными движениями рук, ритмичной скользящей поступью, но прежде всего – взмахами чудесных рукавов, невесомыми, бесшумными и бархатистыми, словно движения крупных тропических летучих мышей. Нет, пожалуй, ничего из того, что я себе воображал, не может сравниться с этим танцем. Зная, что у меня за спиной находится старое кладбище-хакаба со странными манящими огнями, что в этот час и в этом месте, согласно поверьям, появляются призраки, я проникаюсь безымянным, щекочущим ощущением присутствия потусторонних сил. Нет! Эти грациозные, безмолвные, машущие рукавами фигуры не принадлежат к обитателям Царства мертвых, для которых зажгли белые огни. Из девичьих уст вырывается напев, сладкая, чистая трель, словно зов птицы. Его подхватывают пятьдесят нежных девичьих голосов: «Сорота сороимасита одорикога сорота, сорокитэ, кита харэ юката» – «Собралась группа танцовщиц – все как на подбор (подобно колосьям зреющего риса), все одеты в летние праздничные одежды».

И опять только треск цикад, шорох сандалий да тихие хлопки. Колеблющаяся, воздушная процессия продолжает двигаться в безмолвии с завораживающей медлительностью и необычной грацией, которая в своей невинной чистоте кажется такой же древней, как окружающие холмы.

Те, кто спят многовековым сном под серыми надгробиями с белыми фонарями, их отцы и отцы их отцов, несметные поколения, жившие до них и похороненные на кладбищах, чье местонахождение было забыто еще тысячу лет назад, несомненно, наблюдали при своей жизни такую же картину. Пыль, взбиваемая ножками девушек, и есть сама жизнь. Точно так же до них под той же самой луной улыбались и пели те же песни другие девушки «при помощи особых запутанных шагов и взмахов рук»[30].

Тишину вдруг нарушает низкое мужское пение. В хоровод вступают и возглавляют его два гиганта, прекрасно сложенных, молодых и почти полностью обнаженных крестьянина-горца. Их головы и плечи возвышаются над процессией. Кимоно заткнуты за пояс, подставляя теплому воздуху обнаженные бронзовые туловища, руки и ноги. Другой одежды на танцорах нет, за исключением огромных соломенных шляп и белых таби, надетых специально по случаю праздника. Я никогда прежде не видел у этого народа таких мускулистых мужчин, однако безбородые лица юношей милы и добродушны, как у японских мальчишек. Идентичные фигуры, движения и тембр голосов, ведущих одну и ту же песню, делают их похожими на братьев: «Но демо яма демо ко ва умиокэё, сен рё кура ёри ко га такара» – «Рожден ли он в горах или в поле, неважно: ребенок дороже состояния в тысячу рё».

Дзидзо, покровитель детей, одобрительно улыбается в наступившей тишине.

Души этих людей ближе всего к душе природы, они безыскусны и трогательны, как молитвы, обращенные к Кисибодзин, богине, которой поклоняются японские женщины. После паузы юношам вторят женские голоса: «Омоу отоко ни сова сану оя ва, оядэ годзарану ко но катаки» – «Родители, не позволяющие девушке соединиться с любимым, не родители, а враги своему ребенку».

За одной песней следует следующая, хоровод становится шире, часы текут незаметно, неслышно, луна медленно скатывается вниз по синему склону ночи.

Внезапно во дворе звучит густой низкий гул колокола, это в каком-то храме бьют полночь. Волшебство немедленно исчезает, словно сон, нарушенный посторонним звуком. Пение прекращается, хоровод рассыпается под веселый смех, скороговорку, ласковые призывы – все девушки носят имена цветов – и прощальные крики «сайонара». Танцоры и зрители, постукивая гэта, расходятся по домам.

Я тоже двигаюсь вместе с толпой, как недовольный человек, которого резко разбудили. Эти существа с серебристым смехом, спешащие мимо меня на своих шумных деревянных туфлях-колодках, чтобы обернуться и мельком заглянуть в лицо иностранца, всего мгновение назад были выразительницами древней грации, чародейками Царства мертвых, очаровательными призраками, и я чувствую легкую обиду на них за то, что они превратились в обычных деревенских девушек.