С вершины огромного хребта дорога неожиданно идет вниз, открывается вид на высокие, крытые тростником островерхие крыши и зеленые от мха стрехи. Деревня напоминает цветную гравюру из старого альбома Хиросигэ. Цвета и оттенки поселка полностью гармонируют с цветами и оттенками окружающего ландшафта. Это – городок Ками-Ити в провинции Хоки.
Мы останавливаемся перед ветхой маленькой гостиницей. Хозяин, глубокий старик, выходит, чтобы поздороваться со мной. Тем временем куруму окружает безмолвная, робкая толпа деревенских жителей, в основном детей и женщин, желающих взглянуть на чужеземца, подивиться и даже потрогать с застенчивой улыбкой край его одежды. Мне хватает одного взгляда на лицо старого хозяина гостиницы, чтобы принять приглашение. Я решаю заночевать здесь – возницы слишком устали и не могут продолжать путь вечером.
Хотя снаружи гостиница выглядит ветхой от непогоды, внутри она очаровательна. Лакированная лестница и балкончики надраены до блеска и словно зеркала отражают голые ступни служанок. Светлые комнаты свежи и ароматны, как будто мягкие циновки постлали здесь только вчера. Резные столбики алькова (токо) в моем номере, листья и цветы, рельефно вырезанные на черном дереве, ласкают глаз. Какэмоно или картина-свиток, висящая на стене, представляет идиллическую сценку: Хотэй, Бог Счастья, плывет на лодке по темной реке, тонущей в вечернем таинственном пурпурном тумане. Несмотря на то, что деревенька находится далеко от центров художественного мастерства, в доме нет ни одного предмета, который не отражал бы тонкое японское ощущение формы. Старая лакированная шкатулка с инкрустированными золотыми цветками, в которой хранят сладости (каси), чашечки для сакэ из прозрачного фарфора с крохотной золотой креветкой на боку, бронзовые подстаканники в форме загнутых лепестков лотоса, даже чугунный чайник с фигурками драконов и облаков и медная хибати с ручками в форме буддийских львиных голов радуют взор и приятно удивляют. Воистину, когда в сегодняшней Японии попадается на глаза какое-нибудь непривлекательное изделие из фарфора или металла, нечто банальное и неказистое, то можно с уверенностью сказать, что к появлению этого уродца приложила руку иностранная культура. Здесь же я нахожусь в Японии древних времен. Эти вещи до меня, вероятно, не видел ни один европеец.
Окно в форме сердца выходит в сад – чудесный маленький сад с крохотным прудом, миниатюрными мостиками и карликовыми деревьями. Вид напоминает роспись на боку чайной чашки. Разумеется, даже в этом саду расставлены живописные камни, а также изящные каменные фонари торо, какие можно увидеть во дворе возле храма. За ними в теплых сумерках я вижу разноцветные огни – фонарики бонку, подвешенные у входа в каждый дом для привлечения духов покойных близких, потому что в этих древних местах люди живут по старому календарю, согласно которому сегодня как раз наступил первый вечер Праздника мертвых.
Как и в любой другой маленькой деревне, где я останавливался раньше, местные жители отнеслись ко мне с невообразимой, неописуемой добротой и учтивостью, каких не увидишь ни в одной другой стране, да и в Японии встретишь лишь в глубинных районах. Их безыскусная вежливость и непритворная доброта совершенно бессознательны, и то и другое идет прямо от сердца. Я не успел провести среди этих людей и двух часов, как их отношение ко мне вкупе с сознанием, что я ничем не могу вознаградить их за доброту, вызвали у меня смутное нездоровое желание: мне захотелось, чтобы эти обаятельные люди неожиданно обошлись со мной несправедливо, внезапно причинили мне какое-нибудь зло, совершили какую-нибудь ужасающую бестактность, дабы избавить меня от неизбежного сожаления, которое, как я знал, охватит меня, как только я покину это место.
Пока пожилой хозяин гостиницы показывал мне баню, настаивая на том, чтобы собственноручно вымыть меня, словно ребенка, его жена приготовила нехитрый ужин из риса, яиц, овощей и сладостей. Бедная женщина явно мучилась сомнениями, смогла ли она достаточно мне угодить, даже после того, как я отужинал за двоих, и все повторяла извинения, что не может предложить мне большего.
Сегодня нет рыбы, говорила она, потому что наступил тринадцатый день месяца или первый день бонку, Праздника мертвых. Тринадцатого, четырнадцатого и пятнадцатого дня никто не ест рыбу. Но утром шестнадцатого числа рыбаки выйдут в море за уловом, и тогда все, у кого еще живы отец и мать, смогут поесть рыбы. Но тем, у кого отец или мать умерли, рыбу не разрешается есть даже шестнадцатого числа.
Пока добрая душа объясняет мне местные обычаи, я слышу странный далекий звук, вызывающий воспоминания о танцах в тропических странах. Так звучат размеренные хлопки в ладоши. Однако здесь хлопают тихо и с большими промежутками. С еще более длинными интервалами доносится низкий приглушенный гул – стук большого храмового барабана.
– О, нам следует пойти на это посмотреть! – восклицает Акира. – Это бон-одори, танец Праздника мертвых. Здесь его танцуют не так, как в городе. Это бон-одори древних предков. Местные обычаи совсем не изменились, а вот в городе уже все иначе.
Я спешу на улицу, надев, как и все окружающие, легкую летнюю одежду с широкими рукавами, юкату, на голое тело. В японских гостиницах ее выдают всем постояльцам. На улице так тепло, что я немного потею даже в легком одеянии. Вечер в отличие от вечеров в Европе волшебен, тих, ясен и широк, большая белая луна отбрасывает на землю причудливые тени косых козырьков крыш и рогатых щипцов, а также стройных подпоясанных человеческих фигур. Дорогу показывает маленький мальчик с маленьким алым бумажным фонариком, внук хозяина гостиницы. Звонкое эхо гэта, деревянных сандалий, которое японцы называют «коро-коро», заполняет всю улицу, потому что многие идут туда же, куда и мы, – посмотреть на танец.
Некоторое время мы следуем по главной улице, затем, преодолев узкий проход между двумя домами, оказываемся на огромном открытом пространстве, залитом лунным светом. Здесь и находится место для танцев, но сам танец на время приостановлен. Оглядевшись вокруг, я понимаю, что мы стоим во дворе древнего буддийского храма. Само здание – низкий силуэт с заостренными краями крыши на фоне звезд – вполне сохранилось, но сейчас стоит пустое и темное, растеряв всю свою святость. В нем, как мне сказали, устроили школу. Монахи покинули храм, большой колокол снят, все Будды и Бодхисатвы исчезли, под луной улыбается, прикрыв веки, один лишь каменный Дзидзо с отбитой рукой.
В центре площадки установлен каркас из бамбука, поддерживающий большой барабан, вокруг него расставлены взятые из школы скамьи, на которых сидят жители деревни. Раздается гул голосов – люди говорят очень тихо, как будто ожидают наступления торжественного момента, – а также детский плач и тихий девичий смех. Далеко за двором, за низкой изгородью из темных вечнозеленых кустов, я вижу мягкий белый свет и множество высоких серых силуэтов, отбрасывающих длинные тени. Мне уже известно, что белые фонари указывают путь мертвым (такие вешают только на кладбищах), а серые силуэты – это надгробия.
Внезапно со своего места поднимается девушка и бьет в огромный барабан, подавая сигнал к началу Танца душ усопших.