Мы отправляемся через горы в Идзумо, в край Камиё[25], землю древних богов. Нам предстоят четыре дня пути от Тихого океана до Японского моря на куруме с крепкими возницами, ибо мы выбрали самый длинный и наименее посещаемый маршрут.

Наибольшая часть этого длинного пути пролегает по впадинам, переходящим в высоко расположенные долины, дорога все время поднимается в гору. Долины окружены горами, по склонам которых взбираются обводненные террасы рисовых полей, похожие на гигантские зеленые уступы. Еще выше растут тенистые сумрачные кедровые и сосновые леса, а над зелеными вершинами маячат темно-синие очертания еще более далеких гор, над которыми нависают воздушные, как туман, серые пики. День теплый и безветренный, даль подернута нежной дымкой, и на этом нежнейшем голубом небосводе, в этом японском небе, которое всегда кажется мне выше неба любой другой страны, изо дня в день появляются лишь редкие паутинки прозрачных, белых кочующих облаков, напоминающих гонимых ветром призраков.

Но временами после очередного подъема дороги рисовые поля пропадают и по бокам тянутся посевы ячменя, индигоноски, ржи и хлопка, после чего дорога ныряет в лесную тень. Прежде всего воображение поражают кедровники. Я ни разу прежде не видел за пределами тропиков леса, сравнимые со здешними по части плотности и прямизны древесных стволов. Каждый ствол прям и гол, как колонна. Лесная стена распадается на бескрайнюю череду бледных столпов, упирающихся в облака настолько непроницаемой и темной листвы, что над головой невозможно что-либо различить кроме теряющихся в сумраке веток. Бездны, открывающиеся за редкими просветами в частоколе белесых стволов, выглядят темнее ночи – как сосновый бор на картинах Доре.

Крупные поселки больше не встречаются – только крытые тростником домики деревушек, оседлавших складки между холмами, каждая – с буддийским храмом, чья косая кровля с серо-синей черепицей возвышается над кучкой хибар, или с мия – синтоистским храмом, пред которым, словно иероглифы из дерева и камня, стоят тории. Преобладает все же буддизм. Буддийский храм тэра виден на макушке каждого холма, на обочине с периодичностью дорожных вех возникают статуи Будды и Бодхисатв. Нередко деревенский храм настолько высок, что окружающие его жилища простых крестьян выглядят не крупнее дощатой будки сельского туалета. Посетителю невдомек, как столь скромные общины умудряются поддерживать столь роскошные места поклонения. Повсюду видны символы смиренной веры – славящие ее иероглифы и знаки вырезаны на скалах, изображения богов улыбаются из тенистых ниш у дороги, даже сам ландшафт как будто создан стоящим за ним духом – холмы полого устремляются вверх, словно обращенные к небу слова молитвы. Макушки некоторых холмов круглы, как голова Сяки, а черная, резная листва, обрамляющая вершины, напоминает курчавые волосы бога.

К концу дня, когда мы забираемся все выше в горы на западе, я вижу все меньше тэра. Буддийские храмы в этих местах невелики и бедны, придорожные фигуры встречаются все реже. Зато увеличивается количество символов синто, а храмы мия становятся крупнее и выше. Тории видны повсюду – на въездах в деревни, у входа во дворы, охраняемые гротескными каменными львами и лисами, у подножия лестниц со старыми, замшелыми ступенями, между густыми зарослями древних кедров и сосен, перед святилищами, тронутыми тленом и прячущимися в полутьме святых рощ.

В одной маленькой деревне за ториями, ведущими к большому синтоистскому храму, я замечаю особенно старый маленький алтарь необычного вида, который возбуждает во мне любопытство. К его закрытым дверцам прислонены ряды узловатых палок, напоминающих небольшие дубинки. Акира без церемоний убирает их и открывает створки, позволяя мне заглянуть внутрь. Я вижу одну лишь неописуемо гротескную маску гоблина Тэнгу с чудовищных размеров носом и даже несколько сожалею о своем любопытстве.

Палки – подношения прихожан. Подарив клюку храму, люди верят, что Тэнгу отгонит с ее помощью врагов. Хотя на всех японских изображениях Тэнгу-сама похожи на гоблинов, на самом деле эти существа – мастера фехтования, владеющие любым оружием, – занимают в божественной иерархии низшую ступень.

Обнаруживаются и другие отличия. Акира признается, что не понимает местного наречия. Мы пересекаем район, населенный людьми, говорящими на другом диалекте. Архитектура жилищ тоже непохожа на села в северо-восточной части страны. Высокие тростниковые кровли причудливо украшены пучками соломы, привязанными к бамбуковому шесту, прикрепленному на высоте одного фута над коньком крыши. Кожа у местных крестьян темнее, чем у тех, что живут на северо-востоке. Я больше не вижу очаровательных розовых женских щечек, типичных для районов Токио. На крестьянах другие шляпы – заостренные кверху, как соломенные крыши маленьких придорожных храмов, которые они так и называют – ан (то есть «соломенная шляпа»).

Погода не просто теплая – хочется сбросить всю лишнюю одежду. Проезжая через маленькие села, я вижу спокойное, здоровое отношение к наготе – много красивых голых детишек, продубленных солнцем мужчин и юношей, спящих на циновках в одних мягких узких набедренных повязках. Все бумажные экраны убраны, чтобы ветерок свободно проникал в жилища. Мужчины имеют легкое и гибкое телосложение, но не мускулисты, – все линии тела сглажены. Почти перед каждым домом на небольших соломенных циновках сушатся на солнце листья индигоферы.

Крестьяне с удивлением разглядывают чужака. Во время остановок к нам подходят старики и, поминутно кланяясь и улыбаясь в знак извинения за свое естественное любопытство, трогают меня за одежду, задавая переводчику неожиданные вопросы. Я никогда прежде не видел более добрых и смиренных лиц, они зеркало души своих обладателей. И ни разу не слышал, чтобы кто-то возвысил во гневе голос, не наблюдал каких-либо проявлений недружелюбия.

С каждым днем пути пейзаж становится все прелестнее – такую фантастическую красоту можно встретить только в краю вулканов. Если бы не темные кедровые и сосновые леса, не бледное, мечтательное небо и не мягкая белизна света, временами можно принять нашу поездку за восхождение по извилистой дороге на горные пики Доминики или Мартиники. Я ловлю себя на мысли, что ощупываю взглядом яркий горизонт в поисках силуэтов пальм и хлопковых деревьев. Однако сочную зелень долин и горных склонов ниже кромки лесов создают поля не молодого сахарного тростника, а риса – многие тысячи крохотных рисовых делянок размером не больше огорода возле сельского дома отделены друг от друга узкими, змеевидными дамбами.