Высоко над толчеей, шумом и мириадами огней на холме в конце усыпанной огнями улицы на фоне звездной ночи возвышается великий храм школы Сингон, причудливо, словно во сне, освещенный рядами бумажных фонариков, развешанных по всему изогнутому карнизу. Меня влечет к нему течением толпы. Из просторного входа, над темной скользящей массой – головами и плечами верующих – пробивается широкая полоса желтого света. Еще не дойдя до охраняемых львами ступеней, я слышу нескончаемый звон храмового гонга, каждый удар – призыв сделать подношение и воздать молитву. Пожертвования, должно быть, рекой текут в большой сундук для милостыни, ибо сегодняшним вечером отмечается Праздник Якуси Нёрай, Врачевателя душ. Наконец толпа выносит меня к ступеням, и я, несмотря на напирающих сзади, на мгновение задерживаюсь перед прилавком торговца фонариками, красивее которых я никогда не видел. Каждый из них представляет собой гигантский бумажный цветок лотоса настолько идеальной формы, что кажется живым, только что сорванным цветком. Лепестки, пунцовые у основания, бледнеют, становясь на кончиках совсем белыми. Чашечка безупречно имитирует настоящую, а под ней висит красивая бахрома из бумажных лоскутков, окрашенных в тон цветку: зеленый под чашечкой, белый в середине, пунцовый на кончиках. В сердцевине цветка установлена микроскопическая масляная лампадка из обожженной глины, и, если ее зажечь, весь цветок начинает светиться, становится прозрачным лотосом, состоящим из белого и пунцового огня. В комплект входит тонкий позолоченный деревянный обруч, за который цветок можно подвесить, и все это великолепие стоит четыре цента! Как люди, даже в этой стране поразительной дешевизны, могут позволить себе делать подобные вещи всего за четыре цента?

Акира пытается рассказать мне что-то о хяку-хати-но мукаэби, ста восьми огнях, которые должны быть зажжены завтрашним вечером и которые имеют символическую связь со ста восемью глупыми желаниями. Но я не слышу его голоса из-за стука гэта и кома-гэта, деревянных башмаков и деревянных сандалий верующих, поднимающихся к святилищу Якуси Нёрай. Легкие соломенные сандалии бедняков, дзори и варадзи, не издают звуков. Громкий стук производят нежные ножки женщин и девочек, осторожно балансирующих на шумных гэта. Большинство этих ножек одеты в безупречные, белые, как лотос, таби. В основном ноги в белых носочках принадлежат невысоким матерям в синих одеждах с милыми спокойными малышами за спиной, терпеливо, с улыбкой поднимающимся на холм, чтобы встретиться с Буддой.

Пока я при свете фонарей иду среди шумной толпы, поднимаясь по огромным каменным ступеням, в окружении цветков лотоса и высоких изгородей из бумажных цветов, мои мысли вдруг возвращаются к маленькому поврежденному святилищу в комнате бедной женщины, скромным игрушкам, висящим перед ним, и к смеющейся, танцующей маске Отафуку. Я вижу счастливые, радостные маленькие глазки, раскосые, с шелковыми тенями, как у самой Отафуку, они смотрят на игрушки, в которых находят очарование свежие ощущения ребенка, вызывающее у меня лишь смутное воспоминание, – очарование, передающееся от поколения к поколению, из рода в род. Я вижу нежное маленькое существо, которое несут, как, несомненно, несли много раз, в такой же мирной толпе, как эта, в такую же теплую, светлую ночь, выглядывающее из-за плеча матери, нежно обхватившее ее шею крошечными ручками.

Где-то посреди этой массы народа идет мать умершего ребенка. Сегодня вечером она вновь ощутит прикосновение маленьких ручек, но не повернет голову, как прежде, чтобы бросить взгляд на свое дитя и улыбнуться.