Я спрашиваю, можно ли купить картинку с образом Косина. В большинстве японских храмов паломникам продают картинки главного божества, гравюры, отпечатанные на дешевой тонкой бумаге. Жестом выразив свою досаду, сторож отвечает, что изображений Косина нет в продаже. В храме есть только старое какэмоно с рисунком бога. Если я желаю его увидеть, он сходит домой и принесет его. Я прошу сделать для меня одолжение, и сторож спешит по улице домой, чтобы принести рисунок.
В ожидании его возвращения я с чувством меланхолии, смешанной с удовлетворением, продолжаю рассматривать причудливые старые статуи. Изучать и любить древнюю веру только благодаря трудам палеографов и археологов и как явление, астрономически далекое от твоего обыденного существования, а потом вдруг многие годы спустя обнаружить ту же веру вблизи себя, почувствовать, что ее мифы, пусть увядающие, все еще живы, – это чувство почти равносильно исполнению мечты романтиков о преодолении двадцати веков и погружении в жизнь первозданного райского мира. Ибо причудливые Бог Дорог и Бог Земли, хоть и сильно обветшали, покрылись мхом и растеряли прихожан, до сих пор живы. По крайней мере, на этот краткий миг я действительно нахожусь в более старом мире, возможно, как раз в ту его эпоху, когда первоначальная вера немного вышла из моды, медленно разрушаясь под разъедающим влиянием новой философии. Я чувствую себя язычником, любящим простых старых богов, богов той поры, когда народ был еще ребенком.
Эти наивные, безвинные, неказистые боги не могут существовать без людской любви. Прекрасные божества способны обрести вечную жизнь благодаря кротости и женской красоте, идеализированной в буддийском искусстве, – Каннон и Бэнтэн вечны, им не нужна помощь людей, они будут вызывать почтение даже тогда, когда такие великие храмы, как святилище Косина, потеряют свой голос и своих жрецов. Но эти добрые, странные, бесхитростные, заплесневелые боги, приносившие успокоение стольким беспокойным умам, радовавшие столько безыскусных сердец, слышавшие столько наивных молитв, – с какой радостью я бы продлил их благодетельное существование, несмотря на так называемые «законы прогресса» и неоспоримую философию эволюции!
Сторож возвращается с какэмоно, очень маленьким и настолько покрытым пылью и желтыми пятнами, что ему можно дать тысячу лет. Развернув свиток, я испытываю разочарование: это всего лишь очень простая копия с гравюры бога, состоящая из одних очертаний. Рассматривая какэмоно, я впервые замечаю, что меня окружает толпа – загорелые добрые лица крестьян, матери с младенцами на спине, школьники, рикши. Все они удивляются, не понимая, с какой стати чужеземец заинтересовался их богами. И хотя внимание ко мне ненавязчиво и скорее напоминает погружение в чуть теплую воду, я чувствую неловкость. Отдав какэмоно сторожу, я делаю богу подношение и прощаюсь с Косином и его добрым слугой.
Люди с добротой украдкой смотрят мне вслед. Я чувствую смутные угрызения совести оттого, что столь поспешно покинул пустой, пыльный, разваливающийся храм с алтарем без зеркала и выцветшими бумажными фонариками, ветхие скульптуры в запущенном дворе и добряка-сторожа с пожелтевшим какэмоно в руках, провожающего меня взглядом. Гудок паровоза предупреждает меня, что следует поторопиться, чтобы успеть на поезд. Да, западная цивилизация, раскинув стальную паутину железных дорог, проникла и в это простое место. Да только новые дороги строили не для тебя, Косин! Древние боги умирают на их покрытых пеплом обочинах.