Храм невелик, аккуратен и пронизан лучами солнца, свободно проникающими через широко открытые сёдзи. Монахи радостно приветствуют Акиру. Как видно, они хорошо знакомы. Я делаю небольшое подношение, Акира объясняет цель нашего визита. Нас приглашают в просторное, хорошо освещенное крыло здания, выходящее в чудесный сад. На полу лежат маленькие подушки, чтобы нам было удобнее сидеть. Приносят маленькую курительную шкатулку и лакированный столик высотой около восьми дюймов. Пока один монах достает из шкафа или алькова с дверцами какэмоно, другой приносит чай и поднос со сладостями причудливой формы, сделанными из сахара и рисовой муки. Одни напоминают своей формой идеальный цветок хризантемы, другие – лотос, третьи представляют собой простые продолговатые красные лепешки с необычным рисунком – летящими птицами, цаплями, рыбками и даже миниатюрными ландшафтами. Акира берет «хризантему» и предлагает мне попробовать. Я поглощаю сахарный цветок лепесток за лепестком, ощущая острое сожаление оттого, что разрушаю такую красоту.

Между тем приносят четыре какэмоно, их разворачивают и подвешивают на вбитых в стену колышках. Мы принимаемся их рассматривать.

Какэмоно, чудеса каллиграфии, выдержанные в сдержанных тонах, оттенках лучшего в истории Японии художественного периода, покоряют своим изяществом. Рисунки очень большие – целых пять футов в длину и более трех в ширину, подкладка сделана из шелка.

Вот какие легенды они рассказывают.

В верхней части свитка расположена сцена из Сяба, мира людей, который мы назвали бы реальным, – кладбище с цветущими деревьями и скорбящими родственниками, стоящими на коленях у могил. Кладбище окутывает мягкий голубой свет японского дня.

Ниже следует мир духов. Души мертвых спускаются сквозь земную твердь. Они мелькают белыми пятнами в чернильной темноте, в странных сумерках пересекают вброд Реку трех путей, полупрозрачные, серые и высокие, как персонажи кошмара. У некоторых Дацуэ-ба отнимает одежду. Деревья вокруг гнутся под тяжестью одежд, отобранных у предшественников.

Еще ниже я вижу бегущие души, которых обгоняют кроваво-красные демоны с львиными лапами вместо ступней и наполовину человечьими лицами, а наполовину бычьими мордами. На физиономиях демонов застыла ярость минотавра. Один из них раздирает на части душу покойного. Другой принуждает души мертвых воплощаться в лошадей, собак и свиней. Воплощенные убегают в тень.

На втором какэмоно – мутный полумрак, какой ныряльщик видит в глубине моря. Посредине стоит трон цвета слоновой кости, на нем восседает страшная фигура Эммы-о, повелителя смерти, безжалостного и грозного судьи душ. Над троном парят жуткие стражи – вооруженные гоблины. Слева от Эммы-о стоит волшебное зеркало Дзёхари-но кагами, в котором он следит за состоянием душ и всем, что происходит в мире. Поверхность зеркала темна и отражает скалы и море с кораблями. На песке лежит труп с нанесенной мечом глубокой раной, убийца спешит прочь. Перед зеркалом стоит испуганная душа, которую держит в руках демон, заставляя ее смотреть, признавая в чертах убийцы самого себя. По правую руку от трона стоит плоская подставка на высоких ножках, какие ставят в храмах для подношений богам. На ней покоится некое чудовищное существо, напоминающее отрубленную голову с двумя лицами. Эти лица – свидетели: женское (принадлежащее Мирумэ) видит все, что происходит в Сяба. Второе лицо принадлежит бородатому мужчине – духу Кагухане, который чует все запахи и поэтому ведает обо всех людских делах. Рядом с ними на пюпитре лежит большая раскрытая книга – реестр всех деяний. В промежутке между зеркалом и свидетелями жмутся в ожидании суда души умерших.

Ниже видны страдания уже осужденных душ. У одного, отъявленного лжеца, демон раскаленными щипцами вырывает язык. Другие души, набитые в огненную тележку, везут на пытку. Тележки сделаны из железа, но формой напоминают тачки, которые каждый день толкают и тянут за собой по улицам босые японские рабочие, вечно повторяющие одну и ту же меланхолическую фразу: «Хайдаккэ! Хайдаккэ!» Однако демоны-возницы, голые, кроваво-красные, с ногами льва и головой быка, ведут объятые огнем тележки бегом, словно рикши.

Все души на картине принадлежат взрослым.

На третьем какэмоно во тьме пылает топка, в которой вместо дров горят души умерших. Демоны ворошат огонь железными кочергами. Сверху сквозь полную черноту падают головой вниз новые души.

Под этой сценой расположен сумрачный ландшафт. Призрачно-голубой, призрачно-серый мир холмов и долин, по которому змеится река Сай-но Кавара. По берегам бледной реки духи маленьких детей пытаются складывать горки из камней. Детские души очень красивы, они похожи на настоящих японских детей (просто удивительно, как тонко чувствуют и выражают детскую красоту художники Японии). Каждый ребенок одет в короткое белое платьице.

На заднем плане страшный дьявол разбросал железной дубинкой кучку камней, только что сложенную ребенком. Маленький дух плачет перед разбросанными камешками, закрыв ручками лицо. Демон скалит зубы. Другие дети тоже плачут. Но чу! Вот идет Дзидзо, весь состоящий из света и доброты, его слава следует за ним по пятам, словно полная луна, он держит сякудзё, свой священный посох, маленькие духи ловят его и цепляются за него, попадая в защищенный круг. Другие дети держат Дзидзо за широкие рукава, а одного ребенка божество прижимает к груди.

Ниже Сай-но Кавары простирается еще один сумрачный мир – дикие заросли бамбука. В нем маячат только женские фигуры в белых одеждах. Они плачут, с пальцев капает кровь. Женщинам веками приходится, сдирая ногти, вырывать острые побеги бамбука.

На четвертом какэмоно в лучах славы купаются Дайнити-нёрай, Каннон-сама, Амида Будда. Так же далеко под ними, как далек ад от рая, расположено озеро крови, в котором плавают души умерших. Берега озера, словно челюсти акулы зубами, утыканы острыми мечами. Демоны гонят по склонам испуганные души. Но из алого озера поднимается что-то, похожее на кристалл, – прекрасный, чистый фонтан, напоминающий стебель цветка, волшебный лотос, подносящий душу к стопам монаха, стоящего на краю пропасти. Это он силой своей молитвы вызвал к жизни цветок лотоса, спасший душу несчастного.

Увы, других какэмоно нет. Когда-то их было много, но теперь они утеряны.

Нет, я ошибся. Священник в каких-то закоулках нашел еще одно, очень большое какэмоно. Он разворачивает свиток и вешает его рядом с другими. Какая прелесть! Однако какое отношение этот рисунок имеет к вере или духам? На переднем плане – сад на берегу моря или большого синего озера. Такой сад есть в Канагаве. Он полон изысканных миниатюрных ландшафтов с водопадами, гротами, прудами с лилиями, резными мостиками и деревьями в белоснежных цветках. Над спокойными лазурными водами нависают изящные беседки. На заднем фоне плывут продолговатые, яркие стаи мягких косых облаков. За ними – крыша на крыше – возвышаются сказочно величественные дворцовые постройки, разрезающие золотистую дымку жаркого летнего дня, воздушные, голубые, легкие, как сон. В садах есть люди – прелестные японские девушки. Но их венчики сверкают, как звезды. Они тоже духи!

Это рай, Гокураку. Божественные фигуры изображают босацу. Присмотревшись, я различаю чудесные причудливые детали, которые поначалу не заметил.

Очаровательные создания работают в саду – ухаживают за распускающимися цветками лотоса, осыпают лепестки каким-то небесным составом, помогающим цветению. Раскраска цветов не от мира сего. Некоторые бутоны уже раскрылись, в их сияющей, словно рассвет, середине сидят крохотные голенькие младенцы. У каждого есть нимб. Это безмятежное рождение новых Будд хотокэ. Одни чрезвычайно малы, другие чуть больше, все они, похоже, подрастают, заботливые няньки кормят их амброзией. Один младенец уже выполз из цветка-колыбели и следует за небесным Дзидзо к далекому яркому свету.

В голубой выси парят тэннин, ангелы буддийского рая, девы с крыльями феникса. Одна играет плектром из слоновой кости на струнном инструменте, как танцовщица на сямисэне, другие дуют в странного вида китайские флейты, состоящие из семнадцати трубок, которые до сих пор используются на священных концертах в больших храмах.

Акира говорит, что этот рай похож на Землю. Несмотря на небесные цветки лотоса райский сад такой же, что и земные сады, а в синих кровлях небесных жилищ он видит напоминание о чайных салонах города Сайкио[13].

Хотя… Что такое рай в любом вероисповедании, как не идеальное повторение и продолжение счастливых воспоминаний, мечты о былых днях, заново возрожденных и увековеченных? И если вы думаете, что японский идеал слишком прост и наивен, что в жизни насущной есть много чего, заслуживающего своего места в картине райской жизни поперед воспоминаний о японских садах, храмах и чайных домиках, то, вероятно, считаете так потому, что вы не знаете Японии, не видели мягкой, прелестной голубизны ее неба, ласковых оттенков ее водоемов, скромного величия ее солнечных дней, изысканное обаяние ее интерьеров, в которых любой предмет взывает к твоему эстетическому чувству, потому что он не просто изготовлен, а взлелеян с любовью и заботой.