Мы выходим на окраину кладбища и большой рощи.

Какое ласковое солнце, какой ясный день, полный душевной благодати, открываются за деревьями! Небо в тропиках всегда казалось мне настолько низким, что, кажется, протяни руку с крыши дома и окунешь пальцы в теплую жидкую синеву. Но здешнее небо намного мягче, бледнее и выгибается таким высоким куполом, словно рассчитано для намного большей планеты. Даже облака и те не облака вовсе, а мечты об облаках, настолько они зыбки. Это призраки облаков, прозрачные видения, иллюзии.

Я вдруг замечаю стоящего рядом ребенка, маленькую девочку, вопросительно изучающую мое лицо. Она подошла так тихо, что щебет птиц и шелест листвы скрыли звук ее шагов. На ней грубая японская одежда, но ее глаза и свободно ниспадающие светлые волосы явно не японские. Васильковыми глазками на меня смотрит призрак другого народа, возможно, моего собственного. Странное место для игр ты себе выбрала, дитя мое. Не кажутся ли все эти фигуры твоей маленькой душе странными и чуждыми? Да нет, похоже, странным в твоих глазах выгляжу только я. Ты, как видно, не знала свою другую половину и мир твоего отца.

Полукровка, бедная и красивая, в чужом порту. Не лучше было бы тебе играть с мертвыми детьми, дитя мое? Не лучше ли блеска этого мягкого голубого света неведомая тьма? Там о тебе позаботился бы добрый Дзидзо, спрятал бы тебя в своих широких рукавах, оберегал бы тебя от демонов, играл бы с тобой в сумраке. А это твоя брошенная мать? Просит милостыню, с терпеливой японской улыбкой молча указывая на твою красоту? Не лучше было бы ей класть камешки на колени милого бога, чтобы ее дочь обрела покой?