Спустившись по тенистым ступеням, я вижу перед собой шесть небольших статуй примерно три фута высотой, выстроившихся в ряд на одном длинном пьедестале. Первая держит буддийскую шкатулку для благовоний, вторая – лотос, третья – посох паломника (цуэ), четвертая перебирает буддийские четки, пятая, сложив ладони, стоит в молитвенной позе, шестая держит в одной руке сёкудзо, посох нищенствующего монаха с прикрепленными к верхушке шестью кольцами, а в другой – магический камень (чинтамани), исполняющий все желания. Лица всех шестерых фигур одинаковы, каждая отличается от другой лишь позой и характерным атрибутом, все едва заметно улыбаются. На шее каждой фигуры висит холщовая торба, наполненная галькой. Галька навалена вокруг ступней, лежит на коленях и на плечах статуй. Маленькие камешки покоятся даже на каменных ореолах фигур. По-детски мягкие лица дышат древностью, загадочны и невыразимо трогательны.

Статуи называются на местном языке «року Дзидзо» – шесть Дзидзо. Такие скульптуры можно видеть на многих японских кладбищах. Они представляют собой наиболее прекрасную и добрую фигуру японской народной веры – очаровательное божество, заботящееся о душах маленьких детей, дающее им утешение в неспокойных местах и охраняющее их от злых демонов.

– Почему к стопам фигур складывают камешки? – спросил я.

Оказывается, что души умерших детей вынуждены строить в качестве покаяния башни из камней в Сай-но Каваре, месте, куда все дети попадают после смерти. Демоны Они разбрасывают сложенные детьми кучки камней, пугают и тиранят детей. Малыши бегут искать защиты у Дзидзо, он прячет их в своих больших рукавах, утешает и оберегает от демонов. Каждый камешек, возложенный к ногам Дзидзо с искренней молитвой, помогает душе ребенка в Сай-но Каваре выдержать долгое покаяние[8].

– Все маленькие дети, – говорит молодой послушник с такой же доброй улыбкой, как у Дзидзо, – обязательно отправляются в Сай-но Кавару после смерти. Там они играют с Дзидзо. Сай-но Кавара находится у нас под ногами, под землей[9]. У одежды Дзидзо длинные рукава. Дети, играя, тянут за них. Они развлекаются, насыпая перед Дзидзо кучки камней. Округлые камешки, которые вы видите на статуях, положили туда люди в память о малышах – как правило, матери умерших детей, молящиеся Дзидзо. Взрослые, когда умирают, не попадают в Сай-но Кавару[10].

Молодой послушник ведет нас между могилами навстречу новым неожиданным сюрпризам, показывая каменные изваяния божеств.

Некоторые из них трогательны, все без исключения интересны, а отдельные положительно красивы.

Приличное количество из них имеют нимбы. Многие стоят на коленях, сложив руки, совсем как фигуры святых в христианском искусстве. Другие, с цветками лотоса в руках, словно спят и видят медитативные сны. Одна из фигур сидит на свернутом кольцами огромном змее. Еще одна с прической, напоминающей тиару, имеет шесть рук – одна пара сложена в молитве, остальные вытянуты и держат различные предметы. Эта статуя стоит на повергнутом демоне, сидящем на корточках с опущенным лицом. Очередная фигура вырезана в виде рельефа и обладает огромным количеством рук. Первая пара – со сложенными вместе ладонями, а из-за плечевой линии во все стороны неясно выступают множество рук, воздушных, духовных, сжимающих всякого рода предметы, как видно, в ответ на вознесенные молитвы, символизирующие, вероятно, всемогущество любви. Это один из образов Каннон, доброй богини милосердия, отвергшей покой нирваны ради спасения человеческих душ, которую чаще всего изображают в образе прекрасной молодой женщины. Перед нами образ Сэндзю-Каннон (Каннон Тысячерукой). Неподалеку расположена большая плита, в верхней части которой высечен рельефный образ Будды, медитирующего над лотосом. Внизу вырезаны три маленькие причудливые фигурки обезьян: одна закрывает руками глаза, другая – уши, третья – рот.

– Что они символизируют? – спрашиваю я.

Мой друг отвечает, повторяя жесты каждой из обезьян:

– Не вижу плохого, не слышу плохого, не говорю плохое.

Наконец, после пространных расспросов и уточнений, я начинаю различать некоторых богов в лицо. Фигура, сидящая на лотосе с мечом в руке в окружении колеблющегося пламени, – это Фудо, Будда Неподвижный, Будда Неизменный. Меч символизирует ум, огонь – силу. Вот медитирующий Будда со связкой веревок, сдерживающих страсти и желания. Вот дремлющий Будда с невероятно мягким выражением на японском, почти детском лице – глаза закрыты, рука подпирает щеку. Нирвана. А вот прекрасная фигура девы, стоящая на цветке лилии. Это Каннон, японская мадонна. Еще одна сидящая фигура держит в одной руке вазу, подняв вторую в назидательном жесте, – Якуси, Будда-Лекарь, врачеватель душ.

Я также вижу фигуры животных. Олень из легенд о рождении Будды, изящно высеченный из белоснежного камня, стоит на вершине торо, молельного фонаря. На одной из могил я замечаю превосходно выбитое изображение рыбы или скорее даже прообраза рыбы, которой в духовных целях придана художественная гротескность. Она похожа на дельфина из греческого искусства и украшает верхушку памятной колонны. Широкие разинутые челюсти с острыми зубами. Рыба покоится на каменном надгробии с именем усопшего. Спинной плавник и хвост стилизованы до совершенства. «Это мокугё», – говорит Акира. Это тот самый буддийский символ, что и полый деревянный предмет, покрытый алым и золотым лаком, по которому монахи бьют обернутым тканью молоточком, декламируя сутру. Наконец, я замечаю группу сидящих животных мифической породы с гибкими фигурами, как у борзых. «Кицунэ, – говорит Акира, – лисицы». Узнав их назначение, я действительно признаю в них лисиц, стилизованных и невероятно изящных. Они высечены из серого камня. Продолговатые, узкие, зловещие, сверкающие глаза, зубы оскалены. Странные, очень странные создания, слуги богини рисовых полей Инари. И пришли они не из буддийской иконографии, а из синтоизма.

На этих могилах нет надписей, похожих на западные эпитафии, – одни лишь имена членов клана, покойников и их родственников, да еще скульптурный герб, обычно в виде цветка. Все надписи на сотоба на санскрите.

Чуть дальше я нахожу новые статуи Дзидзо – одиночные изваяния на усыпальницах. Одно из них столь очаровательно, что не хочется уходить. Лик Дзидзо добрее, чем у Христа на любой иконе. Изваянный в белом камне приятель покойных детей сам напоминает прекрасного мальчика с грациозно полуопущенными веками и лицом, которому улыбка придает райское выражение. Только буддийское искусство способно изобразить улыбку, исполненную такой бесконечной любви и высочайшей доброты. Лицо Дзидзо воистину настолько прекрасно, что в просторечии люди называют симпатичных людей «Дзидзо-као» – лицо, как у Дзидзо.