Перед нами вырастает холм с широкими каменными ступенями, ведущими на вершину, скрытую под сенью кедров и кленов. Мы поднимаемся. Я вижу впереди пару настороженных львов Будды – самец угрожающе разинул пасть, самка сидит со сжатыми челюстями. Пройдя между ними, мы попадаем в просторный двор, в дальнем конце которого возвышается величественное деревянное сооружение.

Перед нами храм с кровлей, крытой крашенными синей краской медными плитками, с косыми карнизами, гаргульями и драконами. Все это с годами выцвело до однородного тона. Бумажные перегородки раздвинуты, однако изнутри слышится ритмичное песнопение, говорящее о том, что в храме идет полуденная служба. Монахи нараспев произносят слова текста на санскрите, написанного китайским письмом, – сутру под названием «Сутра белого лотоса высшего учения». Один из произносящих молитву отбивает такт, ударяя обернутым парусиной молоточком по причудливому предмету, формой напоминающему голову дельфина. Этот предмет, мокугё, покрыт лаком алого и золотистого цвета и издает гулкий, раскатистый звук.

Справа от главного храма находится жертвенник, от которого в воздухе растекается аромат тлеющих благовоний. Я смотрю сквозь голубые струйки дыма, поднимающегося от полудюжины крохотных палочек, вставленных в наполненную пеплом угольницу, и вижу в глубине темнолицего Будду в тиаре со склоненной головой и сложенными вместе ладонями. Точно так же сложены руки японцев, стоящих на солнце и молящихся у порога храма. Статуя вырезана из дерева, имеет грубые черты и раскраску, но спокойное лицо Будды обладает ненавязчивой красотой.

Обойдя храм с левой стороны, я нахожу новую лестницу, ведущую к еще более высокой и загадочной части холма, скрытой могучими деревьями. Я поднимаюсь по ступеням под бдительным взором двух маленьких каменных львов и окунаюсь в прохладную тень, где меня встречает совершенно непривычная картина.

Бесконечно древние деревья отбрасывают на землю густую, почти черную тень, солнце проникает сквозь пышную листву крохотными редкими пятнышками. Мягкий, торжественный свет выделяет из полумрака причудливый набор неведомых силуэтов – огромную коллекцию серых, замшелых каменных столбов с вырезанными на них китайскими иероглифами. А над ними, за ними и еще выше подобно густым камышам на болоте торчат тонкие, длинные деревянные плашки, исписанные все теми же письменами. В зеленой полутьме видны тысячи, если не десятки тысяч таких дощечек.

Еще до того, как я успеваю рассмотреть все подробности, я понимаю, что оказался в хакаба – очень старом буддийском кладбище.

На японском такие дощечки называются сотоба[7]. Все они имеют зарубки по краям и с обеих сторон покрыты иероглифами. Одну надпись – «приобщение к Будде» – делают под именем усопшего. Надпись на обратной стороне содержит фразу на санскрите, смысл которой давно забыт даже монахами, выполняющими похоронные ритуалы. Первую такую дощечку втыкают в землю рядом с могилой, когда устанавливают монумент (хака), потом по одной каждые семь дней в течение сорока девяти суток, затем еще одну по истечении ста дней, еще одну через год и так три года подряд, после чего новые дощечки втыкают с возрастающим интервалом еще сто лет.

Почти в каждой группе плашек я вижу довольно новые, сделанные из некрашеного белого дерева, вперемешку со старыми – серыми и даже черными от времени. Есть также настолько древние, что надписи давно стерлись с их поверхности. Некоторые дощечки лежат на скудной глинистой земле. Сотни едва держатся, и даже легкий ветерок колышет их, заставляя постукивать друг о друга.

Не менее необычны и даже более интересны каменные столбы. Их форма, как мне сказали, представляет собой пять буддийских элементов – куб, поддерживающий шар, на котором покоится пирамида, а на ней – неглубокая квадратная чаша с приподнятыми полукруглыми концами. Посреди чаши установлена каменная луковка с заостренным верхом. Эти фигуры олицетворяют Землю, Воду, Огонь, Ветер и Эфир, пять элементов, из которых состоит тело и на которые оно распадается после смерти. Отсутствие шестого элемента – Мудрости – воздействует сильнее, чем любое его изображение. Тем не менее символический смысл отсутствия Мудрости совершенно чужд представлениям, которые оно порождает в уме западного человека.

Среди памятников много низких квадратных столбиков с плоской верхушкой и японскими знаками, написанными черной или золотой краской либо вырезанными прямо на каменной поверхности. Кроме того, тут есть вертикальные стелы различной формы и высоты, как правило с закругленным верхом и рельефами. Наконец, я вижу россыпь угловатых камней, украшенных узорами и надписями только с одной, гладкой стороны. Само разнообразие форм этих камней, похоже, имеет какое-то значение. Как видно, каждый из них обтесали с пяти сторон и перпендикулярно установили на подставку, но каким именно образом, я так и не смог определить.

Сами постаменты имеют разную конструкцию. Большинство снабжены выступом перед установленным на них изваянием, в котором сделаны одно большое овальное углубление и две маленькие дырочки по бокам. Последние служат для курения фимиама. В большое углубление наливают воду. Для чего именно – мне неведомо. Мой спутник потом объяснил, что наливать воду в память о мертвых – древний японский обычай. По бокам монумента стоят бамбуковые стаканчики для цветов.

Многие скульптуры изображают Будду медитирующим, предостерегающим и даже спящим – с умиротворенным, мечтательным лицом ребенка, но японского ребенка. Это выражение означает нирвану. Надгробия часто украшает типичный рельеф – два цветка лотоса с переплетенными стеблями.

В одном месте я вижу надгробие с английским именем и неуклюже высеченный крест над ним. Священники-буддисты воистину наделены блаженной терпимостью, ведь это могила христианина!

Все могильные постройки имеют отколотые уголки и покрыты трухой и мхом. Серые каменные изваяния стоят плотными рядами с промежутками всего в несколько дюймов, их здесь многие тысячи, и все они прячутся в тени высоких деревьев. В древесных кронах воздух оглашают сладким пением мириады птиц. Далеко внизу, у подножия лестницы, слышен меланхоличный распев монахов, похожий на гудение пчел.

Акира молча ведет меня, спускаясь по ступеням с другой стороны холма, в старую часть кладбища. С верхней площадки я вижу группу гигантских памятников, массивных, высоких, сплошь покрытых мхом от времени, с иероглифами, прорезанными в сером камне на глубину двух дюймов. За ними вместо тонких дощечек стоят большие сотоба от двенадцати до четырнадцати футов высотой, толстые, как стрехи храмовой кровли. Это могилы священников.