Нам предстоит увидеть хонэн-одори, начало церемонии назначено на восемь часов. Луны не видно, ночь выдалась темная, хоть глаз выколи, но на просторном дворе резиденции гудзи достаточно света – зажжена и вывешена добрая сотня фонарей. Моему приятелю и мне предоставили удобные места в большой беседке, открытой со стороны двора. Духовный лидер накормил нас прекрасным ужином.

Беседку окружают тысячи зрителей – молодые люди из Кицуки, крестьяне из окрестных деревень, много женщин и детей, сотни девушек. Во двор набилось столько народу, что, казалось бы, для танца не осталось свободного места. Освещенная фонарями сцена живописна, как карнавальный показ парадных костюмов. Крестьяне, разумеется, явились в своей исконной одежде – синих куртках, а некоторые в плащах (мино) или накидках из желтой соломы. Другие повязали головы синими полотенцами или надели громадные грибообразные шляпы. Все синие куртки аккуратно заправлены за пояс. Юные горожане пришли в самых разных нарядах и обличьях. Многие оделись в женские одежды, другие – в белую парусину, как полицейские, третьи – в накидки, четвертые повязали шарфы, как мексиканцы повязывают серапе. Молодые ремесленники пришли одетыми легко, как во время работы, – с голыми до бедер ногами и обнаженными по плечи руками. Среди девушек можно увидеть замечательные наряды – хитоны рубинового цвета и сочных серых, коричневых и пурпурных оттенков, дополненные изысканными оби или поясами из атласа с тканым рисунком. Однако примером наилучшего вкуса служат простые и очень изящные черно-белые костюмы, какие носят некоторые молодые дамы из высших сословий. Эти платья специально сшиты для танцев, их нельзя надевать по какому-либо иному поводу. Несколько застенчивых девиц скрывают лица, прижимая к щекам гибкие полы очень широких соломенных шляп. Изумительные детские наряды я даже не берусь описывать – с таким же успехом можно рисовать разноцветных бабочек и мотыльков, не имея под рукой красок.

В центре толпы я вижу перевернутую рисовую ступу. На нее легко запрыгивает крестьянин в сандалиях и раскрывает над головой бумажный зонтик. Но дождь не идет. Это ондо-тори, танцмейстер, известный повсюду в Идзумо как хороший певец. Согласно древнему обычаю, руководитель хонэн-одори[78] во время исполнения песни всегда держит над головой раскрытый зонтик.

Внезапно по сигналу гудзи, занявшего свое место в беседке, ондо-тори заводит песнь благодарения, заглушая своим голосом, словно серебристым напевом корнета, ропот толпы. Чудесный тембр, чудесная песня, полная неописуемых переливов и дрожи, но в то же время нежности и истинного музыкального ритма. Певец медленно поворачивается на своем пьедестале, не опуская зонтика и не прекращая движения справа налево, но делая паузы после каждых двух строф, чтобы позволить людям издать восторженный клич: «Я-ха-то-най! Я-ха-то-най!» Одновременно толпа быстро расступается, образовав два хоровода – один в другом, остальные отодвигаются, уступая место для одори. Два кольца танцоров числом в пятьсот человек с фантастической легкостью начинают медленно вращаться справа налево, вскидывая руки, мелькая белыми ступнями, безупречно попадая в такт слогам песни. Танец представляет собой гигантское колесо с ондо-тори в центре, непрерывно вращающимся под зонтиком на ступке для очистки риса, исполняющим песнь благодарения за урожай:

И все танцоры хором произносят:

Этот танец-хоровод совершенно не похож на бон-одори, который я наблюдал в прошлом году в Симо-ити и был похож на пляску духов. Хонэн-одори намного труднее передать словами. Каждый танцор описывает полукруг то в левую, то в правую сторону, одновременно сгибая ноги в коленях и вскидывая руки, словно поднимая над головой воображаемый груз. Но танец также состоит из других любопытных движений – резких у мужчин и плавных у женщин. Их невозможно описать, как невозможно описать движение воды. Движения замысловаты, но настолько выверены, что пять сотен рук и ног следуют ритму песни, как если бы ими управляла единая нервная система.

Мелодию японской народной песни или элементы японского танца на удивление трудно запомнить, ибо песня и танец развивались, следуя эстетическому чувству ритма в звуках и движениях, которое отличается от западного восприятия настолько же сильно, насколько английский язык отличается от китайского. Нас не связывает с этими экзотическими ритмами культ почитания предков, нам не подсказывают мгновенное понимание их сути унаследованные наклонности, наша душа не настраивается на них, подчиняясь этническим импульсам. Но когда ты знакомишься с ними поближе за счет изучения, прожив на Востоке долгое время, колеблющийся такт танца начинает внушать нервный трепет, а песня приобретает неповторимый ритм.

Танец начался в восемь часов вечера. Ондо-тори пел удивительно долго, ни разу не сфальшивив, прежде чем уступить место второму певцу. Большой хоровод ни на минуту не прекратил движения и только рос вширь. Потом второго певца сменил третий, но мне хотелось, чтобы танец никогда не прекращался.

– Как вы думаете, сколько сейчас времени? – спрашивает мой спутник, посмотрев на часы.

– Почти одиннадцать, – отвечаю я.

– Одиннадцать?! Сейчас ровно без восьми минут три. Хозяину дома осталось совсем мало времени для сна до восхода солнца.