Небо до самого края сияет голубизной, с востока дует слабый ветерок, едва волнующий поверхность моря, однако определенно способный «пошевелить три волоска». Тем не менее лодочник и лодочница не выказывают беспокойства. Я начинаю подозревать, уж не выдуман ли знаменитый запрет. Прозрачное море выглядит столь притягательно, что я, пока лодка не покинула залив, не удерживаюсь, прыгаю в воду и плыву за ней. Когда я возвращаюсь на борт, мы огибаем мыс справа, и маленькое судно начинает качать. Даже под легким ветром по морю пробегает длинная зыбь. А когда мы выходим, следуя вдоль суши на запад, на морской простор, нас встречают чернильно-темная глубина и берег, суровее которого мне не доводилось видеть.

Массивная череда утесов цвета ржавчины торчит из моря без намека на пляж и без единого пятнышка зелени. Вдоль этого жуткого фасада тут и там громоздятся чудовищные нависающие глыбы, зияют проломы, трещины, разрывы и следы землетрясений, лежат обрушившиеся скалы. Линии пластов на колоссальных разломах поднимаются вверх, к небу, или спускаются вниз, в воду, – целые кубические мили скальных пород. Перед фантастическими провалами из бездонных глубин вздымаются огромные массы скал самого кошмарного вида. И хотя ветер, похоже, пытается сдерживать дыхание, белые буруны высоко взбегают по лицевой части утесов, швыряя пену на расщепленные глыбы внизу. Мы находимся слишком далеко, чтобы слышать гул прибоя, однако его зловещие фонтаны доходчиво иллюстрируют легенду о трех волосках. В ветреный день даже самый сильный пловец и самая крепкая лодка не смогут проскочить мимо этого берега гоблинов. Здесь негде поставить ногу, не за что ухватиться рукой, кругом один океан, неистово бьющий в железную стену. Даже в этот спокойный день, когда дыхание ветра едва ощущается, мимо нас катятся и обдают брызгами огромные волны. Два часа нависает над нами хмурый берег; вокруг, словно черные зубы, повсюду торчат из пучины скалы. А вдалеке у подножия безжалостных утесов постоянно сверкают пенные вспышки. Но помимо плеска накатывающих волн и монотонного скрипа весел в деревянных уключинах до ушей не доносится ни звука.

И вот – наконец-то! – бухта, большая прекрасная бухта с серпом нежно-зеленых холмов и далекими голубыми горами на заднем плане, а в ее дальнем конце – крохотная деревня Какаура, перед которой на якоре стоят джонки.

Но мы отправляемся не в Какауру, кукэдо находится не там. Мы пересекаем широкую часть бухты, проходим еще полмили вдоль жутких обрывов и, наконец, берем курс на мыс, состоящий из голой плутонической породы. Лодка огибает его грозное окончание, скользит вдоль его бока и – чу! – наискось перед нами открывается сводчатый вход в чудесную пещеру, широкую, полную света, с высоким потолком и водной поверхностью вместо пола. Под нами, когда мы заплываем внутрь, я вижу камни, лежащие на глубине двадцати футов. Вода чиста, как воздух. Это Син-кукэдо, или Новая пещера, хотя она примерно на сто тысяч лет старше человечества.