Гудзи взмахивает рукой, и из дальнего конца зала доносится неожиданный всплеск музыки – звук барабанов и бамбуковой флейты. Обернувшись, я вижу трех музыкантов, сидящих на циновке, и юную девушку. Девушка встает, повинуясь еще одному жесту верховного жреца. На ней белоснежная одежда девственной жрицы. Под краем белого балахона мелькает шелковая хакама малинового цвета. Девушка подходит к столику в середине зала, на котором лежит странный инструмент, формой похожий на ветку дерева с загнутыми вниз сучками, с кончиков которых свисают колокольчики. Взяв этот непонятный предмет, она начинает священный танец, какого мне не доводилось прежде видеть. Каждое движение – поэма, ибо оно полно грации. И все-таки ее выступление вряд ли можно назвать танцем в нашем привычном понимании. Скорее это быстрое легкое хождение по кругу с регулярным потряхиванием инструментом, отчего колокольчики начинают звенеть. Лицо девушки остается бесстрастным, словно прекрасная маска, спокойным и приятным, как у спящей Каннон. Белые ступни безупречны, точно ноги мраморной нимфы. Белоснежное одеяние, белая кожа и невозмутимое лицо делают танцовщицу похожей скорее на ожившую статую, чем на молодую японку. При этом непрерывно всхлипывают и стонут флейты и, словно заклинание, стучат барабаны.

То, что я увидел, называют Танцем мико, вещуньи.