Е.П. Не слишком ли мы увлеклись «киношными» делами Шукшина? Ведь он был триединым: актёрство, режиссура, писательство. Мы подробно разбирали съёмочный процесс его фильмов, его многолетние взаимоотношения с Тарковским, страсти по «Разину», которого ему так и не удалось снять, взаимоотношения с крупными личностями кино – Роммом, Герасимовым, Бондарчуком, Пырьевым… А литература?

М.Г. Ну почему же? Мы говорили о его взаимоотношениях с Кочетовым, с Твардовским, «толстыми» журналами, издательствами…

Е.П.: Не то! Кочетов, Твардовский – это, скорее, редакционные дела Василия Макаровича. Я имею ввиду реальных литературных персон. Например, Высоцкого.

М.Г.: Интересно! Высоцкий много раз говорил о том, что был дружен с Шукшиным, что тот чуть ли не намеревался предложить ему роль в фильме «Живёт такой парень», – однако эти факты у мемуаристов подтверждения не находят.

Высоцкий боготворил Шукшина, чего нельзя сказать о Василии Макаровиче. По воспоминаниям Лидии Николаевны, посмотрев знаменитый спектакль Любимова, где блистал Высоцкий, Шукшин назвал великого барда и актёра «Гамлетом с Плющихи».

Высоцкий также рассказывал, что Шукшин хотел пробовать его на роль Разина, но вот уж этого точно не могло быть – Разина намеревался играть сам Василий Макарович.

Е.П.: Вообще они были всё-таки совершенно разные люди. И тематическое сходство песен Высоцкого и рассказов Шукшина никого не должно обманывать.

М.Г.: Расскажите, как всё с Шукшиным состоялось лично у вас? Ведь к моменту вашей публикации Шукшин уже два года как умер. Он к тому времени перестал быть нежелательным и вредным для власти, наоборот, «наверху» сообразили, что, привечая народного любимца, теперь уже «безопасного», можно вызвать одобрение народа. У Шукшина, которому при жизни приходилось жёстко «пробивать» свои книги, а особенно фильмы, выходит двухтомник прозы, плюс книга киноповестей, он даже становится посмертно лауреатом Ленинской премии – за фильм «Калина красная». Это происходит в 1976 году – как раз тогда, когда появляется ваша публикация в «Новом мире».

Е.П.: Кстати, в большинстве читательских писем – а их в редакцию поступило тогда немало – содержался ехидный вопрос: как это покойник ухитрился написать предисловие? Увы, публику тогда интересовало примерно то же, что сейчас.

На самом деле предисловие было написано почти за пять лет до того, в 1971 году, – но долго не устраивало литературное начальство, равно как и рассказы, которым оно было предпослано.

Я жил тогда в Красноярске. Меня почти не печатали – а если и печатали, то преимущественно в юмористических изданиях… И вот появляется на горизонте перспектива опубликовать уже серьёзные вещи в литературном журнале «Байкал», город Улан-Удэ. Однако в редакции мне прямо объявили, что необходимое условие публикации – предисловие кого-нибудь известного и «московского».

«Кого?» – спросил я. «Ну, хотя бы Шукшина», – ответили мне. «Я с ним не знаком». – «А вот уж это не наше дело».

Тогда я позвонил в Москву, в «Новый мир», где в отделе прозы у Анны Самойловны Берзер и Инны Петровны Борисовой лежало полное собрание моих «непроходных» рассказов. «Пробить» публикацию у себя в журнале они тоже не могли, но я был счастлив, во время наездов из Сибири в Москву, бывать в редакции самого уважаемого литературного журнала того времени, узнавать литературные новости, а то и получать для прочтения запрещённые книги, вроде «Ракового корпуса» Солженицына. Благодаря этим замечательным женщинам мои рассказы и попали к Шукшину. Моя вечная им благодарность! И вечная память.

И уже примерно через две недели – представьте себе! – я получил на почте конверт с шукшинским предисловием к моим рассказам. То есть, Шукшин сработал – мгновенно! А так в литературной среде практически не бывало и не бывает – ни тогда, ни сейчас…

«Байкал» это предисловие не устроило, но зато оно стало поводом для меня встретиться с Шукшиным лично.

Более того: Шукшин попросил у Берзер разрешения показывать мои тексты и в других журналах, раз в «Новом мире» они «пока не идут».

…И вот спустя три года, осенью 1974-го, на колхозном рынке сибирского города Абакан я внезапно узнаю́ – из обрывка газеты – о смерти Василия Макаровича.

Какой колхоз был в 1974 году, такой и колхозный рынок. Очередь за мясом занимали наудачу, к пустым весам, а уж будет ли на этих весах свининка, говядина или баранинка – это уж как повезёт; может, и вообще ничего не будет. Картошку ещё не всю распродали, в том году картошки много уродилось. Орехи кедровые продавали, грибы свинушки, мёд, алтайское мумиё, рябину, калину, берёзовые веники, грузины ещё торчали со своими баснословно дорогими фруктами…

Ветер гонял по мусорной базарной площади обрывок какой-то газеты, который вдруг прибило к моим ногам. Я увидел некролог, знакомое лицо – и сразу же всё понял, сразу же поверил в то, что Василия Макаровича Шукшина уже больше нет на этом свете.

…Всего год назад я был у него в Москве на улице Бочкова, 5. Он, узнав, что я еду из города К. в Ленинград, написал мне записку к заведующему отделом прозы одного знаменитого ленинградского журнала на букву «З.», где просил «Сашеньку» посмотреть рассказы «талантливого сибирского парня».

– Можно, я сам в редакцию не пойду, а рассказы по почте пошлю вместе с вашей запиской? – предложил я.

– Нельзя, – отрезал Шукшин. – Рассказы нужно самому в редакцию носить, это унижение входит в писательскую профессию. Я вот позавчера к этому самому Сашеньке в гостиницу ходил, как проститутка. На подборку его уговаривал…

– Не знаю, как я с такой рожей в редакцию пойду, – гнул я своё.

Шукшин подошёл ко мне совсем близко – и как-то по-киношному, по-режиссёрски осмотрел моё лицо.

– Рожа как рожа, – констатировал он. – Можно с такой рожей по редакциям ходить. Только пьяный по редакциям не ходи. Пьяный вообще никуда не ходи, сиди дома да пей, – неожиданно вывел он.

– Волки по этим редакциям сидят, – пробурчал я.

– Какие волки! – воскликнул Шукшин. – Не волки, а шакалы гребучие!

(Он, конечно, употребил более непристойное прилагательное.)

Окрылённый его словами, я вышел на улицу Бочкова. Там меня дожидался с литром водки мой верный товарищ, поэт Лев Таран. Мы распили литр непосредственно перед моей посадкой в поезд «Красная стрела». А одет я тогда был так: коричневая мятая шляпа без ленты, сапоги и чёрное кожаное пальто, скорее всего, снятое много лет назад с убитого фашистского лётчика и проданное мне за 15 рублей на рынке города К., подобном вышеописанному, абаканскому.

Поэтому, когда я явился в чинную ленинградскую редакцию ранним утром следующего дня, «дыша духами и туманами», с огромным фингалом под левым глазом, и сказал заплетающимся языком, что вот, дескать, письмо от Василия Макаровича, – рукопись у меня интеллигентная питерская старушка в седых кудельках хоть и с ужасом, но приняла, однако из журнала «З.» мне не ответили ничего и никогда.

М.Г.: Самое время привести и те слова Шукшина из предисловия к вашей подборке рассказов. Тем более, что здесь не только о начинающем писателе – но и об искусстве рассказа вообще. И о жизненной позиции. И о Сибири.

Писать рассказы так же рискованно, как, например, рассказывать анекдоты (пусть простится мне такая вольность), и есть люди, которые совершенно не умеют рассказывать, но всё равно рассказывают – хочется, можно рассказать некстати, можно рассказать старый анекдот, который все уже знают, а улыбаться будут из вежливости, что ужасно. Словом, даже если и есть история на памяти и есть умение её рассказать, ещё надо почувствовать, что она нужна. Нужна ли? И это-то в «профессии» рассказчика едва ли не самое трудное – понять: нужен ли ты сейчас со своей историей?

Я прочитал рассказы Евгения Попова – и почувствовал, что мне, например, они были нужны. Рассказы – состоялись. Я постараюсь объяснить, почему.

Сибирь. Огромная, прекрасная, суровая часть России, и она продолжает осваиваться. Обывателю там ещё неудобно, человеку энергичному, угловатому – вольно, ибо всяких клеточек меньше, не так гнетёт мнение «княгини Марьи Алексеевны» – она ещё туда не приехала. Сибиряки, я заметил, попадая в европейскую часть России, любят рассказать про медведя, который ездит в трамвае без билета. То есть – не делайте-де из нас «тунгусов», мы такие же, как вы здесь, в Москве или Алупке. Это не из бахвальства делается, не из ущемлённого самолюбия, а из желания сказать: не хватайте через край. Но всё же я бы не рассказывал про медведя. Не надо. Конечно, медведи не ездят в трамваях, но и отрицать этого не нужно: так убирается особенность края, особенность людей, там живущих. Да, это Россия, но её наименее устроенная часть, и чего же скрывать, что жить там труднее.

Рассказы Е.Попова – про Сибирь. Я даже не знаю, сибиряк ли он родом, но он ухватывает трудноуловимое состояние людей, когда они ещё в поисках лучшего места, в нешуточной борьбе за человеческую жизнь, и ещё должны только породить исторически стойкое потомство. Тут писателю-рассказчику непочатый край работы. Но работы – очень нелёгкой, неблагодарной. Нелёгкой – потому что легко сбиться на экзотичность, на исключительную ситуацию, на сочинительство. Неблагодарной – потому что это уже про неустроенность; про людей неустроенных, «невезучих», про людей с трудной судьбой не любят читать и слушать.

Е.Попову многое удаётся. Многое ещё не удаётся. По-моему, всё же грешит «густотой» письма, ворочает. Должен прийти известный авторский покой. Попроще бы строить авторскую фразу… Но зато как точен в диалоге! И как по-хорошему скуп в выявлении искреннего чувства героев. Я так думаю, что должна уйти – я бы изгонял её – такая ироничность авторская. Но не совсем: где она тоже сдержанна и мимоходом, она работает, тогда я поддаюсь её обаянию. Это там, где она похожа на то, что сострил усталый человек – мало, неохотно и не в этом дело. Хочется посоветовать автору держаться самим им найденных «законов» своего творчества: место действия – Сибирь, правдивость рассказов, прямота, искренность. От души с радостью и надеждой желаю молодому писателю выносливости и успеха. И хоть немного – удачи.

Я считаю, Шукшин безошибочно оценил то, что и было – на мой взгляд – самым интересным в этих рассказах: умение повествовать кратко и ёмко; давать необычных для публики, но реально существующих «проблемных» героев, причём давать умело, мастерски – через диалог, через «скупое», одним штрихом – изображение их чувств.

Крайне важно, что Шукшин увидел совпадение места действия этих вещей с действительным миром сибиряков. Миром нелёгким, проблемным – но в чём-то более свободным (Шукшин дипломатично написал, что свободным от диктата «общего мнения», но мы понимаем, что имелись в виду и иные рамки – прежде всего, идеологические). Понимаем мы также, от чего Шукшин предостерегал молодого (ему в момент написания рецензии было немногим больше 25 лет) автора: от увлечения надуманной экзотикой, «густой», сказовой речью, чересчур невероятными ситуациями…

А кто, по-вашему, были «три лучших друга» Шукшина?

Е.П.: Писатель Белов, оператор Заболоцкий, актёр Бурков. Но из них к литературе имеет отношение только Василий Белов. Шукшин писал в предисловии к его книге:

И тем-то дороже они, люди, роднее, когда не притворяются, не выдумывают себя, не уползают от правды в сторону, не изворачиваются всю жизнь. Меня такие восхищают. Радуют. Работа их в литературе, в искусстве значит много; талантливая честная душа способна врачевать, способна помочь в пору отчаяния и полного безверия, способна вдохнуть силы для жизни и поступков.[355]

Кому, кроме как близкому другу, мог Василий Макарович в феврале 1974-го написать следующее:

Давай, как встретимся, поклянёмся на иконе из твоего дома: я брошу курить, а ты вино пить. С куревом у меня худо: ноги стали болеть – это, говорят умные доктора, на пять лет. А там – отпиливать по одной. А ты бросай совсем другую заразу – тоже жить можно, даже лучше – это я уж из своего опыта говорю.[356]

А также как-то сравнил в статье «Ещё раз выверяя свою жизнь…» их «значимость» вовсе не в свою пользу:

Вот ещё что, пожалуй, я вынес: не проиграй – жизнь-то одна. Смотри не заиграйся… Вот Белов, например, Василий Иванович, вологодский, к такой жизни «пристреливается». Он себе в Вологде сидит и пишет, пишет. Это хорошо. А я проиграю, кажется…[357]

М.Г.: А как относились к нему литературные «звёзды», мэтры того времени?

Е.П.: Шолохов сказал о Шукшине как отрезал:

Не пропустил он момент, когда народу захотелось сокровенного. И он рассказал о простом, не героическом, близком каждому так же просто, негромким голосом, очень доверительно. Отсюда взлёт и тот широкий отклик, какой нашло творчество Шукшина в сердцах многих тысяч людей…[358]

Съёмочную группу фильма «Они сражались за Родину» возили знакомиться к Шолохову. Анатолий Заболоцкий вспоминает и о последствиях той поездки, и о «напутствии» Шукшину другого классика, Леонида Леонова:

После Вешенской Шукшин всерьёз задумался о возвращении на родину навсегда: «Только там и выживу и что-то сделаю». Перечитав письмо Л.М.Леонова, в котором старейшина литературы советовал ему бросить кино и посвятить себя целиком писательскому труду, коль Бог дал дарование, он вспомнил, как Михаил Александрович обронил: «Бросай, Василий, в трёх санях сидеть, пересаживайся в одни, веселей поедешь!».[359]

А сам Шукшин, в своём последнем интервью (болгарскому журналисту Спасу Попову в июле 1974 года), о Шолохове отзывался так:

Каким я вижу его после личного общения? Глубоким, мудрым, простым. Для меня Шолохов – олицетворение летописца… Шолохов мне внушил – не словами, а присутствием своим в Вешенской и в литературе, – что нельзя торопиться, гоняться за рекордами в искусстве, что нужно искать тишину и спокойствие, где можно осмыслить глубоко народную судьбу… Когда я вышел от него, прежде всего, в чём я покаялся, – это: надо работать. Работать надо в 10 раз больше, чем сейчас… Я просто заразился образом жизни Шолохова.[360]

Валерий Попов, наш классик и современник, рассказывал мне, что Шукшина видел лишь несколько раз в ЦДЛ, но навсегда запомнил – тот был красивый, подтянутый, какой-то, по словам Валерия Георгиевича, «итальянский», и выглядел гораздо более изящным, чем на своих растиражированных изображениях.

Близки к мнению Валерия Попова и слова Виктора Петровича Астафьева:

Во время съёмок «Калины красной» он бывал у меня дома в Вологде. Сидел он за столом, пил кофе, много курил. И меня поразило некоторое несоответствие того, как о нём писали… Его изображали таким мужичком… Есть такое, как только сибиряк – так или головорез, или мужичок такой… И сами сибирячки ещё любят подыграть… Так вот, за столом передо мной сидел интеллигент, не только в манерах своих, в способах общения, но и по облику… Очень утончённое лицо… В нём всё было как-то соответственно. Он говорил немного, но был как-то активно общителен… <…> Всю огромность потери, постигшую нашу нацию, до сих пор не могу осознать.[361]

И Юрий Валентинович Трифонов, по словам его вдовы, писательницы Ольги Романовны Трифоновой, относился к Василию Макаровичу «с каким-то большим интересом и даже пиететом», хотя писательски они принадлежали к «разным космосам». Антонина Михайловна Искандер примерно то же самое говорила: дружбы не было, приязнь была; Фазиль Абдулович относился к Василию Макаровичу «спокойно, нормально и очень сочувственно».

Крупные литературные персоны всегда отдавали должное друг другу. Слова Валерия Попова про «антигородского» Шукшина особенно ценны, потому что сам он – дитя державного Питера, начинал вместе с Битовым, Рейном и др. Ну а Довлатова Валерий Георгиевич, по его словам, тогда «за пивом посылал», хотя и написал после его кончины прекрасную книжку о нём.

Валентин Распутин писал:

Не было у нас за последние десятилетия другого такого художника, который бы столь уверенно и беспощадно врывался во всякую человеческую душу и предлагал ей проверить, что́ она есть, в каких просторах и далях она заблудилась, какому поддалась соблазну, или, напротив, что́ помогло ей выстоять и остаться в верности и чистоте.

Читателем и зрителем Василия Шукшина была и остаётся вся Россия от самых высоких умов до самых падших душ; его талант – это тревога, отчаяние и вера всё проникающей совести, ищущей оставленные ею в каждом человеке следы… Литература после Шукшина вернулась в своё обычное русло, он же умел, не теряя красоты и проникновенности искусства, довести её до пропагандной остроты и тревоги, до разрушающей всякое равнодушие силы, до аввакумовской силы… Нам так нужен был Шукшин – и он пришёл, сделал своё дело талантливо и честно, не жалея себя, и, надорвавшись за этим запущенным делом, преждевременно ушёл, показав, как необходимо художнику жить, работать и думать во имя народа и правды.[362]

С Валентином Распутиным Шукшин был знаком, хотя и не дружил: велика была разница в возрасте.

Юрий Домбровский очень чтил Шукшина – и, поздравляя меня по случаю публикации в «Новом мире», черкнул мне в записке:

Я в Вас очень верю. После смерти дорогого нам с Вами В.Ш. (к сожалению, я с ним провёл только один день, но это были сутки. Пили!!!), Вы, по-моему, самый надёжный… Ваш Юрий. Г 1624707.

(Это такие телефоны тогда в Москве были, с буквами…)

М.Г.: А как же главный антагонист Шукшина – Василий Аксёнов? Он, говоря языком персонажей Зощенко, относился к Шукшину «индифферентно»?

Е.П.: Был у меня на эту тему с ним разговор, когда мы с ним оба жили в писательском посёлке «Красная Пахра» зимой 1979–1980 года, на даче Майи Кармен. Он – в качестве её мужа, я – в качестве приблудного постояльца в тёплой комфортной сторожке.

Я тогда спросил его:

– Вася, а чем тебя не устраивает Шукшин?

– Да ну его, – скривился он. – Всё какие-то покосы, берёзки, сапоги…

– Да ты ж, поди, его не читал? Помнишь его рассказ «Чудик»? Как мужик в город на самолёте полетел, а самолёт в кукурузу сел? Почти всех его героев нынче именуют «чудиками». Так вот ты знаешь, что первого «чудика» изобрёл – ты сам, в рассказе «На полпути к луне», который ты напечатал в «Новом мире» в 1962 году. А шукшинский «Чудик» и прочие его «чудики» появились уже после 1967 года. Кроме того, у тебя папаша сидел бессчётное количество лет, а у Шукшина отца вообще шлёпнули ни за что, когда ему всего три года было. Биографии-то, в принципе, одинаковые… И про «Бочкотару» ты мне говорил, что это, возможно, и есть «деревенская проза»…

– Ну, я зато в коммунисты никогда не вступал, – вяло опровергал мои резонные доводы Василий Павлович.

М.Г.: А что была за история с Шукшиным и Аксёновым, о которой вам рассказывал Александр Кабаков, соавтор вашей совместной с ним книги «Аксёнов»?

Е.П.: Якобы Кабаков вёл вечер Аксёнова в ЦДЛ – и внезапно за кулисами появился Василий Макарович. Кабаков по его просьбе позвал Аксёнова, и Шукшин сказал тому следующее: «Васька! Что-то нас всё сталкивают суки-критики лбами, а мы давай вот что сделаем – у меня машина есть, “ГАЗ-69”, поедем куда-нибудь на рыбалку… Выпьем, поговорим!» Аксёнов якобы промычал в ответ что-то неопределённое, чем немного расстроил Василия Макаровича. Представить Василия Павловича на рыбацкой зорьке с удочкой и в твидовом пиджаке за 300 фунтов – это ж надо было моему другу Кабакову такое придумать! Полагаю, что эта история целиком выдумана блестящим фантазёром Кабаковым, автором «Невозвращенца».

М.Г.: А о литературных вкусах самого Шукшина и его отношении и к литераторам (и всей «тусовке») прекрасно можно судить по последнему фактически произведению Василия Макаровича – «До третьих петухов» (в первоначальном варианте повесть называлась «Ванька, смотри» и имела подзаголовок «Сказка про Иванушку-дурачка, как ходил он за тридевять земель добывать справку, что он умный и современный»). Со временем эта то ли сказка, то ли притча вообще становится только значительнее.

Совершенно постмодернисткая вещь, действие которой происходит во «вторичной реальности» – мире книг. Много там сарказма. Много горьких – я думаю, и для самого автора – открытий о народной душе и воле, особенно об интеллигенции. К последней автор относится с величайшим, прямо пламенным презрением. Да что там – и своего заветного персонажа Шукшин не пощадил. Выведя, скажем так, неоднозначный образ «гулевого атамана». Но, повторю, особенно досталось интеллигентам – мы узнаём их то в чертях, то в ничтожном Мудреце.

Вместе с тем, полагаю, правы исследователи, считающие, что в «сказке» много горького сказано автором и о себе самом. Вернее, об Иване, который, несмотря на всю свою хитрость, то и дело оказывается в роли шута, плясуна-клоуна – и у чертей, и у Горыныча.

Неслучайно сказка долго не поддавалась сценическому воплощению. Не получилось у Георгия Буркова и Михаила Ульянова – их версии так и не дошли до сцены. Была мысль поставить сказку в кино – сам Леонид Быков думал об этом, и многие после него. Не вышло! Впервые «До третьих петухов» появилась, как и «Точка зрения», в кукольном театре, в Ленинграде, в 1976 году. И до сих пор сценических реализаций – крайне мало. Сложная вещь!

Е.П.: Потому и сложная, что нет там однозначно положительных героев, включая образ автора. Не щадил себя Василий Макарович. Что в делах, что в самооценках. К другим был – всё же помягче, в том числе – и к писателям…