Е.П.: Последний фильм Шукшина – «Калина красная» – сделал Василия Макаровича тем, кем мы его знаем. «Калина красная», на мой взгляд, – пик шукшинского творчества. Так что ушёл он – на пике. Хотя это утешает мало…

М.Г.: Если попытаться разобраться в феноменальном успехе «Калины красной», то, видимо, следует признать – здесь сошлось очень многое. Случайно или закономерно сошлось? Ответа однозначного нет и быть не может. Есть такое банальное выражение – «чудо искусства». Вот тут оно, это самое чудо.

Во-первых, в образе Егора Прокудина Шукшин выразил что-то очень важное для себя. Самое главное, может быть. Он, конечно, не сидел, и мать не бросал. Но это – внешние обстоятельства. А вот внутренние – вечная несвобода, вечная борьба с ограничениями и запретами, невозможность делать то, что хочешь, – это Шукшину очень знакомо. А ещё – знакомо нам всем, зрителям. Что в семидесятых годах, что сейчас. Это – вечно. Так же, как наша вина перед родителями – вечна, и неважно, как мы с ними общались; всё равно мало и недостаточно общались, берегли, любили их, всё равно мы – виноваты!

Во-вторых, в фильме в наглядных, ярких, понятных всякому символах выражено то, что может называться национальным самосознанием. Конечно, Россия – это не только берёзки, которых, как известно, и в Канаде тысячи. Но ведь без берёзок Россия вовсе не представима. И это знаменитое обращение Прокудина к берёзкам, этот триколор – чёрная кожанка (и чёрная земля), красная рубаха (и солнце, и калина), белые деревья (и что-то высшее, идеальное) – это непревзойдённое визуальное выражение так называемой и чётко не сформулированной Русской Идеи. Или чего-то ещё более высокого, что неизменно отзывается в сердце каждого.

Ну, или не отзывается. Как писал один эмигрант третьей волны, «Калина красная» – это «реклама уголовника-профессионала». А ещё вот цитата показательная: «Первая в истории советского киноискусства настоящая киномелодрама “Калина красная”, пошлая ровно настолько, чтобы стать любимицей сотен миллионов». Нечто подобное мы читали на страницах приснопамятной газеты «Сегодня» в девяностых. Смею предположить, что вполне солидарны с такими утверждениями и некоторые известные «отъезжанты» образца 2022 года.

Е.П.: Что там говорить про эмигрантов-отъезжантов, если ещё при жизни Шукшина известный советский поэт Константин Ваншенкин, выступая на обсуждении фильма в престижном журнале «Вопросы литературы», заявил следующее:

С чего всё началось? Эта неспокойная деревенская женщина, из прочного дома, из прочной семьи, не вынесшая жизни с мужем-пьяницей, переписывается с совершенно ей неизвестным уголовником из колонии и приглашает к себе после отбытия срока… Так может поступать женщина, доведённая почти до крайности, до грани женского отчаяния, и, конечно, женщина из среды иной – городской, полумещанской, полуинтеллигентской. Но в деревне? Не знаю… <…> Может быть, автор хотел поставить и рассмотреть мучившие его проблемы обязательно на деревенском материале? Но ситуация, масштаб проблемы явно не вмещаются в рамки деревенского антуража. И всё идёт наперекосяк.[334]

То есть, упрекнул москвич Ваншенкин уроженца сибирской деревни Василия Шукшина – в бытовой неправде. Дескать, деревенской жизни не знает!

Упрекали его – как гласит молва – и некие представители уголовного мира: мол, так не бывает. И «малина» неправильная, где Егор кайфует с Губошлёпом, Бульдей, Шуркой и Люсьен, и за выход из банды теперь не карают, да и вообще бандиты какие-то в фильме нереалистичные, недостаточно жизненные…

Тут можно бы посмеяться, а можно вспомнить, что реализм и натурализм – вовсе не синонимы, а у произведения искусства – свои законы.

М.Г.: К оценкам[335] «Калины» мы ещё вернёмся, а пока давайте поговорим о том, как создавался фильм. Если коротко: быстро, но тяжело.

Шукшин как будто решил отбросить вообще все представления об осторожности и самосохранении. Вновь попав к зиме 1972 года в больницу с обострением язвы, он меньше чем за три недели написал текст «Калины красной».

Лидия Николаевна вспоминала:

Он дал мне прочитать рукопись – повесть без названия. Я рыдала над ней всю ночь – и сейчас её читать не могу спокойно. Наплакалась и сразу сказала: «Это будет “Калина красная”». Именно эту песню я пела Васе во время нашего знакомства. И её мы хотели спеть в фильме. Но для этого нужно было купить права у автора – композитора Френкеля, а бюджет фильма был минимальный. Так и не спелось…[336]

Повесть была опубликована в журнале «Наш современник» (1973, № 4) и, в общем, ровно никакой реакции ни у кого не вызвала. Не то, что фильм!

Е.П.: Возражу! Вот я про фильм, естественно, ничего не знал, и не догадывался даже, что его почти уже заканчивают снимать, – а повесть меня потрясла.

Сегодня, если взяться впервые читать «Калину красную», от картинок фильма, конечно, не избавиться. Кое-какие расхождения между книгой и фильмом, естественно, есть. Про уголовное прошлое Егора Прокудина по прозвищу Горе рассказано в тексте подробнее. Есть и такие строки в финале, которые вряд ли можно перевести на киноязык:

И лежал он, русский крестьянин, в родной степи, вблизи от дома… Лежал, приникнув щекой к земле, как будто слушал что-то такое, одному ему слышное. Так он в детстве прижимался к телеграфным столбам.

Или вот – история из детства Прокудина, которую из фильма мы не узнаём:

Парнишкой он любил слушать, как гудят телеграфные столбы. Прижмётся ухом к столбу, закроет глаза и слушает… Волнующее чувство. Егор всегда это чувство помнил: как будто это нездешний какой-то гул, не на земле гудит, а чёрт знает где… Жутко бывало, но интересно. Странно, ведь вот была же длинная, вон какая разная жизнь, а хорошо помнилось только вот это немногое: корова Манька да как с матерью носили на себе берёзки, чтобы истопить печь. Эти-то дорогие воспоминания и жили в нём, и, когда бывало вовсе тяжко, он вспоминал далёкую свою деревеньку, берёзовый лес на берегу реки, саму реку… Легче не становилось, только глубоко жаль было всего этого и грустно, и по-иному щемило сердце – и дорого, и больно.

М.Г.: Фильм получился значительно сильней повести – это моё мнение, с которым, впрочем, согласны многие критики. Никто из видевших фильм никогда не забудет диалоги Любы с одинокой старушкой, оказавшейся матерью Прокудина. В повести это выглядит так:

Развернулись… Егор последний раз глянул на избу и погнал машину.

Молчали. Люба думала о старухе, тоже взгрустнула.

Выехали за деревню.

Егор остановил машину, лёг головой на руль и крепко зажмурил глаза.

– Чего, Егор? – испугалась Люба.

– Погоди… постоим, – осевшим голосом сказал Егор. – Тоже, знаешь… сердце защемило. Мать это, Люба. Моя мать.

Люба тихо ахнула.

А в фильме-то Егор землю грызёт, кричит «тварь я подколодная»… Разные психологические акценты. Разный накал.

Может, и не случайно, что повесть не очень-то заметили критики… Но тут Шукшину повезло: её заметил кто надо. Анатолий Заболоцкий пишет:

На «Мосфильме» в ту пору вошёл в силу генеральный директор Николай Трофимович Сизов. Он после первой встречи поверил в Шукшина: предложил ему снять напечатанную в журнале «Наш современник» киноповесть «Калина красная» в экспериментальном объединении, которым руководил создатель «Баллады о солдате» Григорий Чухрай. <…> Шукшин предложением Сизова загорелся. На две недели спрятавшись в Болшево, сдал в экспериментальное объединение литературный сценарий.[337]

Внешне всё выглядело замечательно. Не цензоры какие там чужие, а свои, товарищи, либеральные герои оттепели. Кроме Чухрая, там в руководстве был, например, Владимир Познер – отец знаменитого телеведущего.

Однако и в этом либеральном объединении Шукшин оказался чужим – тянули, тормозили, ставили палки в колёса не хуже каких-нибудь держиморд из Госкино. В итоге, как пишет Заболоцкий:

Шукшин обратился к худруку 1-го не экспериментального объединения С.Ф.Бондарчуку и в очень короткий срок «Калина красная» была запущена в производство… Конечно же, сожалел Шукшин, увидев, как нагрели нас с оплатой. Согласно правилу экспериментального объединения, заработок создателей начислялся от количества зрителей – у нас бы он получился в десятки раз больше того, что нам заплатили, но не пустил Григорий Чухрай в своё объединение Шукшина, замучил демагогией.[338]

Тут был ещё такой нюанс: Шукшин снимал свой первый цветной фильм, это во-первых, а во-вторых – впервые снимал на новой студии, «Мосфильме». Эти обстоятельства делали ситуацию особо нервной.

Е.П.: При этом на студии он был чужим, даже угла для него не нашлось в огромном здании, мыкался по чужим кабинетам. Может, поэтому торопился Шукшин начать съёмочный период, и справился с подготовкой быстрее, чем требовал план. На Алтай решили не ехать. То ли для экономии средств, то ли по иным причинам. Был выбран старинный город Белозерск в Вологодской области.

М.Г.: История съёмок любого фильма драматична. «Калины красной» – особенно. Техника, по мнению одного киноветерана, пожелавшего остаться неизвестным, была дрянная, киногруппа состояла из самых слабых работников «Мосфильма»… Бюджет – копеечный. Дублей, так вышло, практически не было предусмотрено, что для съёмок большого фильма выглядело просто немыслимо! В итоге Шукшин с Заболоцким придумали следующее: первый дубль снимали на советскую плёнку, только второй – уже на импортную. Из других мемуаров известно, что и съёмочная группа работала соответственно. Многие своими обязанностями почти в открытую пренебрегали, ленились, опаздывали, по дешёвке скупали у окрестных старух древние иконы…

Е.П.: Колонию, которую покидает Егор Прокудин, Шукшин «собрал» из двух подразделений уголовно-исполнительной системы. Первые кадры, в которых показано, как хор заключённых поёт «Вечерний звон», снимали в колонии неподалёку от подмосковного города Крюково. А те, в которых Егор выходит на волю и идёт по мосткам над водой, – в колонии «Вологодский пятак» на острове Огненный. Здесь была колония строгого режима, поэтому снимать внутри не дали, только снаружи.

Актёр Лев Дуров (он сыграл в ленте официанта) в программе «Тайны нашего кино» рассказывал, как их с Шукшиным чуть случайно не убили во время съёмок – об этом пишет Сергей Тепляков:

Они гуляли вдоль реки, местный мальчишка увязался за ними. Как раз в этот момент к берегу подошёл катер – из тюрьмы приехали за хлебом. Зэки были в наручниках. Мальчишка разглядел среди заключённых своего отца, закричал: «Папа! Папа!», побежал к причалу. Охранник закричал: «Стой! Стрелять буду!».

«Шукшин не думал, что часовой всерьёз. А тот выстрелил. Я успел толкнуть Шукшина, он схватил пацана, мы упали – пули над головой пролетели».[339]

М.Г.: На роль старухи Куделихи Шукшин хотел пригласить Веру Марецкую, но та отказалась. (Как считает – очень по-женски – Лидия Николаевна, не захотела выглядеть на экране дряхлой старухой.)

Тогда было решено снять местную жительницу Офимью Ефимовну Быстрову – причём не сообщая ей о съёмке кинофильма: Федосеева представилась журналисткой и попросила старушку рассказать о её жизни. Снимали прямо в её же избе. Камера включалась в тот момент, когда увлечённая воспоминаниями женщина не обращала на неё никакого внимания. Вопросы, задаваемые по ходу эпизода Федосеевой – Любой Байкаловой, были заранее продуманы и направляли рассказ в нужное для фильма русло («Ну, бабушка, а про сынов-то теперь расскажи» и т. п.). Остальное довершил монтаж и досъёмки реакции Егора – Шукшина. Офимья Ефимовна охотно, с подробностями, поведала свою жизнь, без актёрского «нажима», желания разжалобить.

Дальнейшее – печально, увы… Вновь процитируем Сергея Теплякова:

История Куделихи-Быстровой начиналась трогательно, а закончилась так, что мороз по коже. Когда «Калину красную» показали в деревне, Офимья Ефимовна уверовала, что к ней действительно приходил сын, – и стала ждать его с новой силой. У местных жителей не хватило духу объяснить ей, что это просто кино.

К ней пришла кое-какая слава – зрители писали ей письма, даже отправляли посылки.

Когда она узнала, что Шукшин умер, надела траур. Зимой 1976 года, в лютые морозы, соседи обратили внимание, что из дома Куделихи не идёт дым. Пришли – она лежала в нетопленой избе мёртвая, замёрзла. На памятнике у неё фотография – кадр из фильма: бабка Куделиха улыбается.[340]

Драматических историй на съёмках вообще было предостаточно. Такое ощущение, что съёмка смогла осуществиться исключительно по железной воле Шукшина и какому-то благоволению свыше.

Например, таран грузовиком «Волги» в финале фильма чуть было не обернулся трагедией.

Задумывалось так: на узкой насыпи причала должно было стоять такси, на середине реки – идёт паром с людьми, ставшими невольными свидетелями тарана. Самосвал должен был на бешеной скорости врезаться в багажник «Волги» и вместе с ней свалиться в реку. Обе машины идут ко дну, а в живых остаётся лишь один мститель за Егора Пётр Байкалов, который, вынырнув из воды, взбирается на крышу торчавшего из воды самосвала.

Съёмка началась. Но каскадёр за рулём самосвала то ли слишком осторожничал, то ли трусил – эффектного тарана не получалось. Так промучились весь день.

Расстроенный Шукшин уговорил руководство дать ему ещё один день. Но вместо неопытного каскадёра нанял местного гонщика-любителя, бывшего таксиста, который пообещал эффектно протаранить «Волгу». Гонщик предложил снять дверь в кабине самосвала со стороны водителя, чтобы выпрыгнуть до удара на мешки с соломой. Скорость до удара должна была быть около 40 км/ч, руль перед прыжком следовало закрепить скобой.

Сделали всё, как предложил бывший таксист. И вот началась съёмка. Анатолий Заболоцкий позже вспоминал:

Летит машина, чую по пылище за ней и панораме – скорость большая. Радуюсь. Вижу, выпал водитель (это вырежется)… А дальше – самосвал стремительно начинает цеплять ограничительные бетонные столбики и, не дойдя до такси, подпрыгнув вверх, падает в воду рядом с паромом.[341]

Если бы он угодил на паром, пострадали бы сотни людей в массовке! Как только утихли крики ужаса, к «скорой помощи» понесли трюкача – с переломом ног. Он гнал, чтобы оправдать доверие, со скоростью 80 км/ч – и, проскочив мешки, прыгал уже на насыпь…

Зрелища опять не получилось. Сняли мы по-горячему актёра Лёшу Ванина (Пётр), выныривающего из кабины самосвала, и это был самый убедительный кадр из всего материала катастрофы. Только после возвращения в гостиницу осознали весь кошмар, который ожидал нас, не попадись на пути самосвала бетонные столбики. Провидение спасло нас.[342]

Съёмки шли нелегко, но ещё тяжелее проходил послесъёмочный период. Заболоцкий пишет:

На «Мосфильме» резко выступали против картины режиссёры Озеров, Салтыков; редакционная коллегия Госкино предложила поправки, которые можно было сделать, только сняв фильм заново… И вот посмотрели фильм на дачах, и слышно стало – кому-то понравился. Сделав сравнительно немного купюр, Шукшин сдал картину, сам того не ожидая. Вырезал из текста матери слова о пенсии («Поживи-ка ты сам на 17 рублях пенсии!»). Вырезал реплику «Живём, как пауки в банке. Вы же знаете, как легко помирают», и ещё какие-то «мелочи».[343]

«Дачи» – это, понятно, дачи членов Политбюро ЦК КПСС, жёны и дети которых любили кино и не просили даже, а скорее требовали, чтобы их непременно знакомили с заметными западными и отечественными киноновинками. Благодаря этому, кстати, появились в прокате, например, «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещён» Элема Климова (похвалил Хрущёв), «Кавказская пленница» Леонида Гайдая (фильм понравился Брежневу). А вот фильму «История Аси Клячиной, которая любила, да не вышла замуж», который так заинтересовал Шукшина и Заболоцкого, не повезло: лента, снятая Андроном Кончаловским в 1967 году, вышла в прокат почти двадцать лет спустя. «Дачи» не одобрили!

Е.П.: Даже тёртый калач Шукшин не выдержал этих новых советских киноприключений – снова попал в больницу с обострением язвы. Фомин, который вёл своего рода хронику съёмок, писал:

Я видел, как буквально умирал, таял на глазах Шукшин, сбежавший из больницы, чтобы исполнить навязанные «исправления» и тем самым спасти картину от худшего. «Калина красная» была уже вся порезана, а самому автору надо было немедленно возвращаться в больницу. Но он боялся оставить фильм в «разобранном» виде, чтобы как-то «зализать», компенсировать нанесённые раны, хотел сам осуществить чистовую перезапись. Смены в тонстудии казались нескончаемыми – по двенадцать и более часов в сутки. Но через каждые два-три часа у Василия Макаровича начинался очередной приступ терзавшей его болезни. Он становился бледным, а потом и белым как полотно, сжимался в комок и ложился вниз лицом прямо на стулья. И так лежал неподвижно и страшно, пока боль не отступала. Он стеснялся показать свою слабость, и его помощники, зная это, обычно уходили из павильона, оставляя его одного. Сидели в курилке молча. Проходило минут двадцать – тридцать. Из павильона выходил Шукшин. Всё ещё бледный как смерть. Пошатываясь. Как-то виновато улыбаясь. Тоже курил вместе со всеми. Пытался даже шутить, чтобы как-то поднять настроение. Потом все шли в павильон. И снова приступ…[344]

М.Г.: На экраны Советского Союза «Калина красная» вышла 25 марта 1974 года. Успех был полный! «Картину приняли грандиозно. Так не принимали ни одну картину. И люди плачут, и сам я наревелся», – писал Шукшин матери.

Фильм стал абсолютным лидером советского кинопроката 1974 года (его посмотрели 62,5 миллиона зрителей). Уже в наши дни о рентабельности картины положительно отозвался один из бывших кинобоссов СССР Борис Павленок, приводя куда большее число просмотров (видимо, с учётом последующих лет):

В среднем, чтобы фильм оправдывал себя, нужно было, чтобы его посмотрело 17 млн зрителей. Но далеко не все эту цифру вытягивали. Василий Шукшин снимал один в один, как снайпер: ни одного лишнего съёмочного дня, ни одного попусту потраченного метра плёнки. У него «Калина красная» стоила – сколько лет прошло, но я хорошо помню – 289 тыс. рублей, и посмотрело её 140 млн человек.[345]

Е.П.: Чем сейчас хвалить, лучше бы Василию Макаровичу жизнь не портили тогда…

Впрочем, он хотя бы успел получить фестивальную награду – на VII Всесоюзном кинофестивале в Баку в апреле 1974 года. «Калина красная» была награждена главным призом. Формулировка была самая лестная: «Отмечая самобытный, яркий талант писателя, режиссёра и актёра Василия Шукшина». Сергей Никоненко вспоминал:

Мы встретились с ним в Баку на Всесоюзном кинофестивале. Это был, пожалуй, счастливейший год в его жизни… Я видел, как снежным комом катилась на него слава. Его узнавали на улицах, брали автографы.[346]

А я, обычно вовсе не склонный к какой-либо особой аффектации, посмотрев фильм в Красноярске, не удержался – и послал Шукшину телеграмму по известному мне адресу: «Москва, улица Бочкова, 5». Даже скупое содержание телеграммы помню: «Дорогой Василий Макарович! Посмотрел «КАЛИНУ КРАСНУЮ». Потрясён. Поздравляю». А ещё, зная, что у него язва, я достал через друзей алтайское мумиё, про которое тогда шёл упорный слух, что оно лечит все болезни. Однако вручить его Шукшину не смог: приехав в Москву летом 1974-го, я его в столице не застал – он был на съёмках у Бондарчука. «Ничего, – думаю, – потом отдам». Тогда я ещё не знал, что никакого потом – не бывает…

Думаю, Шукшин радовался ещё и потому, что успех (в том числе кассовый) открывал ему путь к постановке фильма о Разине. Как помним, руководство смущал непомерный бюджет исторического проекта. Теперь Шукшин показал начальству, что и он умеет «делать кассу». Редкое сочетание – настоящий, мирового уровня фильм, и при этом заработал для страны столько денег!

Это было только начало успеха «Калины». Дальнейшего Шукшин, увы, уже не увидел. Например, того, что на Фестивале фестивалей в Белграде в 1975 году (где 31 страна представила 90 картин) «Калина красная» вошла в число лучших пяти фильмов. Потом – большой успех на кинофоруме в Авиньоне в том же 1975 году. Затем фильм объехал – с неизменным успехом! – весь мир в рамках «Недель советского кино», более того – в нескольких странах вышел в широкий (ну, конечно, относительно, но всё ж не только для фестивальной публики) прокат. Для советских (да и нынешних российских) картин – случай действительно редкий!

М.Г.: А ещё – всенародная, без дураков, любовь к Шукшину, фразочки из его фильмов, ушедшие в массы…

Наконец, фестиваль творчества осуждённых «Калина красная», существующий уже почти двадцать лет, помогающий нашим согражданам выбраться из уголовной ямы.

И всё-таки хорошо, хорошо, что Василий Макарович успел захватить хотя бы краешек этой удачи, хоть порадовался немного перед смертью…

Е.П.: Ну а теперь о том, кто что про «Калину красную» говорил. Много говорили, и говорить продолжают! Сам Шукшин упирал больше на изгибы судьбы человеческой:

На эту тему, о падении души человеческой, можно сделать много других фильмов. С другими героями. Скажем, взять судьбу какого-нибудь благопристойнейшего на вид бухгалтера или ревизора. Он живёт себе тихо-прилично, не пьёт, не курит, работает нормально. Вроде всё хорошо, а человек-то духовно давно погиб. Но мне такую судьбу нисколько не жаль. А Егор вызывает сочувствие, сострадание, потому что находит мужество признаться и себе и другим, что живет неправедной жизнью. И он не только признаётся в этом, но и предпринимает отчаянную попытку свою жизнь переломить, повернуть её к лучшему.[347]

Очень ведь это по-русски – сначала грешить, потом всю жизнь искать путь к спасению. То-то Шукшину, по свидетельству очевидцев, очень нравилась песня про Кудеяра-атамана в исполнении Шаляпина. Тот же, извечный сюжет, житие раскаявшегося разбойника. Сюжет евангельский, но в России обретший какой-то особый размах, важный для нашей страны. Грешить – безоглядно! Каяться – выворачивая душу себе и другим. И уж совсем необъяснимо, как покаяние может совмещаться с праздником. Но и праздник-то этот у нас – особый.

Шукшин говорил в интервью киноведу Валерию Фомину:

Вот вышел Егор Прокудин из тюрьмы на волю. Устраивает дикий кутёж, швыряется деньгами направо и налево, бегает за каждой юбкой. Что это? Прожигание жизни? Разврат? Погоня за утехами и развлечениями измаявшегося в лагерном заключении мужика?

Да нет. Меньше всего это. Не женщин ищет Егор, не сладкой жизни и не забвения вовсе. А праздник для души. Ищет, не находит и мается. Душа его не на месте. Он тоскует и мечется, шарахается из одной крайности в другую, потому что сознаёт где-то, что живёт неладно, что жизнь его – не задалась.[348]

Не просто праздник – праздник для больной души.

М.Г.: А вот ещё вопросы, которые мучили Василия Макаровича. Про деревню – из того же интервью Фомину:

Старая деревня разбредается, старая деревня уходит. Это ясно как божий день. Но куда она приходит? Вот вопрос. И эта сторона проблемы теперь-то и волнует меня более всего. Бывают разные пути ухода. Благополучные, менее благополучные. Мой Егор, уйдя из деревни, потерял всё. Его понесло по жизни, как сломанную ветку. Он стал вором.[349]

Это тема многих поздних рассказов Шукшина – люди уезжают из деревни, и это неизбежно. В признании этой неизбежности он, думаю, расходится со своим другом Василием Беловым и другими деревенщиками. Хорошо. Но – что дальше? Изгнание из Рая – это только начало истории. Вся история развернётся позже. И это часто – история очень печальная. Вот как та, что произошла с Егором Прокудиным.

Но – и здесь два сюжета, о судьбе деревни и судьбе человека, сходятся: возвращение – возможно! Возвращение Прокудина в деревню – это, конечно, метафора. У каждого есть такая «деревня». Надо суметь туда вернуться. Пусть это кончится смертью – тем более надо!

Е.П.: Примерно о том же говорят в связи с «Калиной красной» многие. Например, известный церковный деятель Владимир Легойда:

«Калина красная» – быть может, самый христианский фильм советского кинематографа.[350]

М.Г.: Как всегда, киноведы радуют нас разбором деталей и нюансов, которые подчёркивают, что и в мелочах Шукшин был мастером.

Например, чёрные очки. Современный критик Анна Разувалова пишет, что в последнем фильме Шукшин придаёт этому аксессуару важные и неожиданные смыслы:

В чёрных очках отправляется на встречу с матерью главный герой… Поначалу эта деталь может показаться зрителю нелепой бутафорией, очередным свидетельством склонности героя к театральным жестам. На деле герой <…> когда он лукавит, называя старуху Куделиху родственницей товарища, когда ищет у Любы поддержки и перекладывает на неё тяжесть разговора со своей матерью, наконец, когда он надевает чёрные очки, опасаясь быть узнанным, – он пытается защититься от мучительной для него правды о самом себе. Чёрные очки он не снимает, даже оставшись в одиночестве в соседней комнате и прислушиваясь к разговору двух женщин.[351]

В общем, такое мастерское использование деталей – это ведь и есть верный признак настоящего кино. И, между прочим, ответ некоторым высоколобым критикам, которые называют кинематограф Шукшина, в том числе и «Калину красную», «разговорным» кино.

Е.П.: Ничего себе, «разговорное»! Наоборот – «Калина красная» самое «киношное» кино у Шукшина. Я тут согласен с критиком Денисом Рузаевым:

Это работа режиссёра, который не только плевал на ярлыки, но и выкорчёвывал в себе писателя, под корень срубив привычный метод и собственную систему авторских принципов. Отставлен словоохотливый неореализм «а-ля рюс», который Шукшин исповедовал до этого. Задушен в зародыше интеллигентский пиетет перед правилами хорошего режиссёрского тона – и даже перед будущей вакханалией комиссий и госсоветов. «Калина красная» то дестабилизирует историю и зрителя неожиданно тревожной ручной камерой, то вдруг заставляет её резко замереть на штативе, создавая ощущение оцепенения, а с ним и экзистенциального тупика. Средние планы деревенских интерьеров придают экспрессионистской декоративности банальной утвари и пресловутым печкам… Многочисленные крупные планы служат не облегчению миссии артиста или разоблачению персонажей, а поиску языка, характерного только для кино.[352]

Ну и то, что «Калину красную» уважал такой прожжённый кинотип, один из самых выдающихся режиссёров немецкого и европейского кино XX века, эстет, аутсайдер, бунтарь Райнер Вернер Фассбиндер, тоже о многом говорит. Он включил ленту Шукшина в десятку своих любимых фильмов всех времён и народов. Но он-то полюбил «Калину красную» вовсе не за «русскую идею», не за берёзки, а за кинематографическое мастерство и тот дух свободы, который Фассбиндер безошибочно чувствовал и в жизни, и в искусстве. «Калина красная» вышла в 1973-м, лучшие – на мой зрительский взгляд – фильмы Фассбиндера «Замужество Марии Браун» и «Лили Марлен» были сняты, соответственно, в 1978-м и 1980 годах, и мне удалось посмотреть их тайным образом в 1982-м, когда пресса всего мира трубила о внезапной смерти великого режиссёра, которого в СССР практически никто не знал. И я уверен, что эти фильмы Фассбиндера, несомненно, испытали влияние «Калины красной», личности Шукшина и его героев.

М.Г. Тут, однако, есть некоторое недоразумение.

Кинокритик Василий Корецкий правильно отмечает, что:

Сходна тут и фигура героя – аутсайдера, маргинала, деклассированного бродяги, выпавшего изо всех социальных групп и отчаянно стремящегося прилепиться к какой-нибудь новой общности. В Прокудине можно увидеть известное сходство и с пролетарием Фоксом из «Кулачного права свободы», и с марокканцем Али из «Страх съедает душу» (Оба этих фильма Фассбиндера появились в тот же год, что и «Калина красная».), и с греком Йоргосом из «Катцельмахера» (1969 год; Шукшин только что снял «Странных людей».). По сути, это вечная фассбиндеровская фигура.[353]

Но это у них там такой герой – аутсайдер, а у нас таких, как Прокудин, чуть не треть страны. Поэтому тот герой у Фассбиндера, да не тот. Ну и некая избыточность цвета у Фассбинедера – нарочито-китчевая, у Шукшина не оттуда, не из китча, а скорее от народного искусства…

Е.П.: Извините за неловкий каламбур, но эстетика «Калины» скорее «кичевая», то есть от слова «кича», «тюряга» на жаргоне. Блатная безвкусица, дешёвый шик, вроде халата, который, как мы помним, ехидный Шукшин якобы подсмотрел у Тарковского.

А что Фассбиндер Егора Прокудина немного не за того принял, так про это у Шукшина сказано в рассказе «Наказ»:

Немца, его как с малолетства на серёдку нацелили, так он живёт всю жизнь – посерёдке. Ни он тебе не напьётся, хотя и выпьет, и песню даже затянет… Но до края он никогда не дойдёт. Нет. И работать по-нашенски – чертомелить – он тоже не будет: с такого-то часа и до такого-то, всё. Дальше, хоть ты лопни, не заставишь его работать.[354]

Но всё равно – похвалил выдающийся режиссёр нашего гения, нам это и приятно, и ценно. Фассбиндер – мой сверстник, и я, помню, пришёл в такой восторг от «Замужества Марии Браун», что написал ему об этом (и о Шукшине) подробное письмо. Но пока я его пытался передать через знаменитую Розмари Титце, лучшую немецкую переводчицу самых замысловатых русских текстов, Фассбиндер умер…

М.Г.: А вот что пишут на кинопорталах современные зрители, простые люди разных возрастов, открывающие для себя «Калину красную» полвека спустя после выхода фильма:

«Считаю, картина гениальная. Она и о любви, и о вражде, и о дружбе, и о человеческих слабостях, и о надежде, и о том, что вырваться из порочного круга, куда человек однажды попал, очень непросто. Но – возможно, только иногда цена этому освобождению – жизнь».

«Игра Василия Шукшина (да даже и не игра, а такое вхождение в образ, что каждый раз, когда вижу его в этой роли, – просто поражаюсь, как можно так передать эмоции своего героя, что мурашки по коже) – просто на разрыв. Столько боли, страданий… Одно понятно с самого начала картины, что другого финала (кроме того, что мы видим) быть не могло. Человек очень хотел начать жизнь с чистого листа, но… Эмоционально тяжёлая картина, но, хоть раз, – посмотреть её стоит всем!»

Е.П.: В который раз замечаю: простые люди всё понимают получше иных киноведов, философов и писателей…