М.Г.: В самом конце шестидесятых Шукшин сделал очередной «подход» к разинской теме, волновавшей его все последние годы, как не поднятый вес – тяжелоатлета-штангиста. Подход снова был неудачным – так его ощущал сам Василий Макарович. Но если посмотреть со стороны – то вес был если не взят, то приподнят. Роман «Я пришёл дать вам волю» всё же был опубликован, пусть с приключениями. Фильм, правда, запущен не был – но ведь и не был наглухо закрыт! Однако в последние годы такие полумеры Шукшина не устраивали. Он как будто чувствовал, что ждать ему уже некогда, нужно торопиться…
Е.П.: Таких приключений, какие пришлось пережить Василию Макаровичу с публикацией его романа, и врагу не пожелаешь. Сценарий у него был готов и даже опубликован, и получил одобрение специалистов. К 1969 году был готов и роман.
В «Новом мире», куда Шукшин отдал рукопись, к ней отнеслись, мягко говоря, без восторга. Тянули. Не давали ответа. Потом всё-таки отвергли, как в своё время и «Любавиных». Очевидно, в журнале видели в Шукшине прежде всего новеллиста. И это при том, что крупная проза «Нового мира» на рубеже семидесятых отчётливо уступала шукшинским романам!
Да и с «Сибирскими огнями», куда он по следам «Любавиных» отдал «Я пришёл дать вам волю», всё прошло не слишком гладко. Если, возможно, в «Новом мире» опасались, как бы чего лишнего бдительные цензоры и ангажированная общественность не вычитали в романе Шукшина, то в провинции опасаться нужно было куда сильнее. За идеологические нарушения (например, чтение запрещённой литературы) в Москве того времени выговор объявляли, в регионах же и с работы уволить могли, а то и дело по «антисоветчине» завести… Сами представители редколлегии «СибОгней» признавали:
К роману предъявлялись различные требования… <…> Дописать некоторые сцены романа, чересчур насыщенные диалогами, да подсократить «жестокости»… <…> «Жестокости» (Шукшин) отстаивал, шёл на самые минимальные сокращения.[314]
Василий Макарович писал об этом куда определённее, чем работники журнала:
…сделано много, только что яйца не отре́зал казачьему атаману. На большее я не согласен.[315]
Одновременно роман мучили в книжном издательстве «Советский писатель». Хотя как – мучили? Проводили через обычную жёсткую процедуру внутреннего рецензирования… Ну, может, чуть пожёстче, чем к другим авторам, относились к Василию Макаровичу братья-писатели, они же внутренние рецензенты (историки были более благосклонны).
В «СибОгнях» роман вышел в первых номерах 1971 года. А в «Советском писателе» так и дотянули до смерти автора, выпустив книгу – только зимой 1974-го!
М.Г.: Причём Шукшин практически до самой смерти вносил правки в текст. Имеются свидетельства Лидии Николаевны Федосеевой, датированные началом 1974 года:
Последняя ночь переписки седьмого раза романа о Разине.
– Кончил сегодня… и как будто ушёл… Хороший мужик он. Жалко даже.[316]
Это автор – о Разине.
И ещё – в более мелодраматичном варианте – схожий эпизод описан В.Коробовым:
Шукшин писал последние страницы… Попросил: «Ты сегодня не ложись, пока я не закончу казнь Стеньки… я чего-то боюсь, как бы со мной чего не случилось…» Лидия Николаевна, уставшая от домашних дел, часам к двум ночи сама не заметила, как заснула. Пробудилась же в половине пятого от громких рыданий: с Василием Макаровичем была нервная истерика, сквозь стенания едва можно было разобрать слова: «Тако-о-гo… му-жи-ка… погу-у-били… сво-ло-чи…».[317]
Переживал Василий Макарович. То ли о Разине, то ли (как бы намекает нам Коробов) о себе самом.
Е.П.: Стенька! Да, много кровушки попил легендарный разбойник не только у бояр и стрельцов, но и у автора книги о себе…
При этом роман «Я пришёл дать вам волю» получился всё же хорошим – Шукшин набрал такие обороты, что плохо писать он теперь уже не мог, но… Но такую же книгу мог бы написать и кто-нибудь ещё из грамотных и честных советских «творцов слова». В отличие от рассказов последних лет, которые – в целом свете! – мог создать только один человек, Василий Макарович Шукшин (и какое счастье, что он это успел сделать).
М.Г.: Интересный документ отыскали шукшиноведы: письмо автора в ЦК, к всесильному куратору всея культуры товарищу Демичеву, с жалобой на то, что в издательстве тянут с его романом.
Простите меня, Пётр Нилович, за надоедливость, но я подумал-подумал – чую сердцем – больше нигде не помогут. Хоть бы ясность какую-то… четвёртый год я с этим «Разиным» вошкаюсь, устал от одних разговоров в кабинетах, совестно околачивать пороги в издательстве. Я уж, грешным делом, и «на испуг» Лесючевского (Николай Васильевич Лесючевский – советский литературный функционер, руководитель издательства «Советский писатель» (1951–1957 – главный редактор, 1957–1964 – председатель правления, с 1964-го – директор). Имел репутацию автора доносов, на основании которых с 1937 года были арестованы Борис Корнилов, Бенедикт Лившиц, Павел Васильев, Николай Заболоцкий. Сумел сохранить свой пост и влияние до самой смерти в 1978 году.) брал, говорю: «Не обижайтесь, буду жаловаться». Он весело смотрит на меня и спокойно говорит: «Жалуйтесь». Нет, вижу, не боится – что-то у него такое есть, что мои «угрозы» не действуют. Но прямо не говорит. Это гнетёт меня, я работаю, но – то ли мне думать о «Разине», то ли отстать душой, да и жить дальше. Главный тормоз в издательстве, от этой «печки» я бы и в кино «пошёл танцевать», чую.[318]
Е.П.: Правила в тогдашней советской культуре, да и жизни вообще, были таковы, что обращаться «человеку искусства» через голову мелкого начальства к вышестоящему вовсе не возбранялось. Достаточно вспомнить отношения Юрия Петровича Любимова с грозным Андроповым, письмо Тарковского в Президиум очередного партийного съезда относительно «Сталкера». Вот только был ли толк? Помог ли хоть как-то Демичев Шукшину, сказать невозможно. Тарковскому, как мы знаем, Президиум помог. Ну и Андропов Любимова временами «отмазывал» от «партайгеноссе».
М.Г.: Однако и у Шукшина роман всё же вышел, хотя и после смерти автора…
Да вот только с фильмом про Разина – ничего не получилось, хотя на его пробивание Шукшин потратил огромное количество времени и сил.
Грустно! Иногда думаешь, что своеобразная зацикленность на Разине существенно сократила жизнь Василия Макаровича. Об этом писал исследователь Р.В.Шубин:
Степан Разин, русский разбойник и заступник народа, – этот двойственный образ настолько близок Шукшину, что степень этой близости позволяла ему <…> «называть себя «разинцем», искать в художественном образе донского казака образ своего отца, самому жить в долгом и томительном ожидании воплощения в роль Разина. Связь настолько сильная, укрепившаяся через многолетнюю тяжбу Шукшина с Госкино, запретами и критикой, что, как только было получено разрешение на съёмки фильма, Василия Макаровича не стало. Не будет лишним заметить, что смерть Шукшина на теплоходе «Дунай» и место пленения Разина в Кагальницком городке, на острове, объединила река Дон, а разъединило всего лишь около трёх сотен километров, что является мизерным с учётом пройденного писателем огромного пути по Стране Советов. При этом оба совершили последнее своё путешествие с Дона в Москву не по своей воле, один – чтобы быть публично четвертованным, а другой – чтобы обрести могилу и покой.[319]
Всё же Разина в какой-то момент стало в жизни Шукшина избыточно много. Причём это было совсем не похоже на Василия Макаровича, привыкшего действовать расчётливо, обходить препятствия. А тут он снова и снова бросался на неприступную преграду!
Е.П.: И ведь вроде бы второй «подход» к Разину сначала обещал быть более успешным. Анатолий Заболоцкий пишет, что подготовка к съёмке велась уже предметно:
Директор студии Т.В.Бритиков издал приказ «Приступить к подготовительным работам по фильму “Степан Разин”». Стоимость первой части фильма определили в 1 миллион 405 тысяч рублей. Директором назначен Г.Е.Шолохов, художником-постановщиком П.Пашкевич, операторами В.Гинзбург и А.Заболоцкий, постановщиком В.Шукшин. Мы начали поездки по местам разинских походов. Ездили по стране, сидели в хранилищах, накапливали иконографический материал. Изрядно утомившись, «прошли» Саратов, Симбирск, Казань, Свияжск.[320]
В страшную жару в Астрахани, летом 1970 года, группа угодила в холерный карантин. Но пересидели (в цирковой общаге!), набрав множество уникального материала. Шукшин продолжал работать над сценарием: переписывал, исправлял яростно – уже режиссёрский вариант.
Потом ездили на Север и по Золотому кольцу – смотрели натуру. Нашли хорошего консультанта – историка Александра Зимина; тот отнёсся благосклонно…
И тут всё начало затормаживаться. А потом – рухнуло. Причин несколько.
Студию прежде всего смутил бюджет – разросшийся, по предварительным подсчётам, до 10 миллионов! Сравнимо с «Войной и миром». Но то Бондарчук – а вы, Василий Макарович, извините, не доросли. Как вспоминал Заболоцкий:
Лиознова жалящим голосом, усомнившись в самой личности Разина и замысле, заявила: «Если студия приступит к съёмке трёх картин о Разине, – (сама в это время уже финансировалась на 13 серий о Штирлице!) – большинство режиссёров студии должны остаться без работы». Худсовет был единодушный и недолгий, за фильм вступился лишь Паша Арсенов, но на него зашикали. Решение: закрыть на неопределённый срок до лучших времён.[321]
Ещё студию смутили сцены насилия. Были и другие резоны. Но, похоже студийных начальников более всего смущал – сам Шукшин. В этой связи пишут о Сергее Герасимове – который долго поддерживал Шукшина, до определённого времени. Между прочим, и Государственную премию СССР в 1971 году Шукшин получил за роль инженера Черных в его фильме «У озера». Но! Когда Шукшин стал слишком заметен, поддержка обернулась противоположностью. На разгромный худсовет Сергей Аполлинарьевич просто не явился.
Но Шукшин выдерживает и этот удар! Он снимает на студии им. Горького «Печки-лавочки», уходит на «Мосфильм», снимает там «Калину красную», и весной рокового 1974 года пишет письмо-заявку директору «Мосфильма» Н.Т.Сизову. Она весьма интересна и сама по себе, поскольку отражает окончательное видение Шукшиным своего заветного разинского сюжета. Но не менее важна и как факт биографии: упрямый Шукшин не сдался, пошёл на третий приступ!
Фильм должен быть двухсерийным; охват событий – с момента восстания и до конца, до казни в Москве. События эти сами подсказывают и определяют жанр фильма – трагедия. Но трагедия, где главный герой её не опрокинут нравственно, не раздавлен, что есть и историческая правда. В народной памяти Разин – заступник обиженных и обездоленных, фигура яростная и прекрасная – с этим бессмысленно и бесполезно спорить. Хотелось бы только изгнать из фильма хрестоматийную слащавость и показать Разина в противоречии, в смятении, ему свойственных, не обойти, например, молчанием или уловкой его главной трагической ошибки – что он не поверил мужикам, не понял, что это сила, которую ему и следовало возглавить и повести. Разин – человек своего времени, казак, преданный идеалам казачества, – это обусловило и подготовило его поражение; кроме того, не следует, очевидно, в наше время «сочинять» ему политическую программу, которая в его время была чрезвычайно проста: казацкий уклад жизни на Руси. Но стремление к воле, ненависть к постылому боярству – этим всколыхнул он мужицкие тысячи, и этого у Разина не отнять: это подлинный, прирождённый вождь, таким следует его показать. Память народа разборчива и безошибочна. <…> Главную заботу я бы проявил в раскрытии характера самого Разина – темперамент, свободолюбие, безудержная, почти болезненная ненависть к тем, кто способен обидеть беззащитного, – и его ближайшего окружения: казаков и мужицкого посланца Матвея Иванова. <…> Фильм следует запустить в августе 1974 года…[322]
В августе не запустили. Но! Решение о запуске фильма было всё же принято дирекцией «Мосфильма» в сентябре. И Шукшин, снимавшийся тогда у Бондарчука в картине «Они сражались за Родину», успел узнать об этом – за несколько дней до смерти!
Третий его приступ к теме практически удался. Вот такой оборот получил едва ли не главный сюжет его жизни!
М.Г.: Судя по всему, именно Сергей Бондарчук и помог одолеть-таки неприступную стену. Хотя некоторые на него и ворчат: мол, предложил сначала отработать Василию Макаровичу барщину на своём фильме… Пусть и так. Но, думаю, Шукшин был бы согласен и на гораздо большее. А прекрасный фильм «Они сражались за Родину» смотрят до сих пор.
Е.П.: Ну а пока – начались «Печки-лавочки». Анатолий Заболоцкий вспоминал:
На дверях той же комнаты, где была табличка «Степан Разин», появилась – «Печки-лавочки». Фильм, затрагивающий совершенно другой пласт жизни, требующий другого подхода, технически даже…
Сюжет фильма предполагалось развернуть на документальном фоне окружающей жизни. В приказе – фильм запускается широкоэкранным. И сколько ни обивали мы пороги кабинетов, обычный экран снимать не позволили. Для студии, для проката выгоднее единица «широкоэкранная». Широкоэкранная съёмка практически не позволяет проводить хроникальные съёмки, а звуковая документальная съёмка вообще технически невозможна (вес синхронной камеры – 43 килограмма).
Уходит натура. Времени на подготовку нет. Прежде чем ехать на выбор окончательных мест съёмок на Алтае, необходимо провести актёрские пробы. В первые дни после печального худсовета Шукшин решает тщательно заняться режиссурой, оглядеться; роль Ивана Расторгуева, проверено, отыграет Леня Куравлёв. Силу набрал уже, но надо бы и «пошатать» – маску наработал. Макарыч в Куравлёве не сомневался и долго его не трогал, может, и хорошо делал.[323]
Увы, Куравлёв отказался. Он сам ссылается на то, что роль Ивана лучше самого Шукшина никто сыграть бы всё равно не смог, и с ним можно согласиться, но… Заболоцкий вспоминает слова Шукшина, и не верить Анатолию Дмитриевичу нет оснований:
Шукшин поручил помощникам отыскать Куравлёва для утверждения. Долго отлавливали. Он в Одессе. Слухи шли впереди – согласился исполнить Робинзона Крузо. Шукшин не хотел слышать: «Я с ним загодя сговорился». <…>
Я был кровно заинтересован, чтоб Куравлёв, а не Макарыч играл главную роль. Мне лучше снимать, когда режиссёр от камеры наблюдает за организацией в кадре, а не сам всегда в кадре, занятый исполнением главной роли. Он не видит, что творится на всем пространстве, фиксируемом объективом.
<…> Макарыч понял: Куравлёв не хочет играть роль. «Я же вижу, материал для него малахольный. Робинзона Крузо, Шелленберга играть хочет… Ах ты, – говорил в нос, – и он уже звезда, выпорхнул Лёня. Это по-русски, – подбадривал себя Шукшин. – Не получается артели, мать твою в барабан». Но ещё надеялся – подождём, может, одумается. Не одумался Лёня.
<…> Шукшин осознанно не хотел сниматься в «Печках-лавочках», так же, как осознанно знал – Степана Разина сыграет сам. В «Печках» же сниматься не хотел чисто тактически, как артист он наигрался у многих режиссёров (профессия артиста в определённый период была его главной кормилицей). Обстоятельства производства складывались горящие – съёмки без подготовки, всё в спешке… Согласись тогда сниматься Куравлёв, вся судьба Шукшина могла повернуться по-другому, может, успел бы он ещё многое…
Сколько раз, заканчивая съёмку очередного дубля, отведя глаз от окуляра, видел я отчаянные сомнения Макарыча – Ивана Расторгуева. Бывало и такое: отыграет сцену, крикнет в кадре «Стоп!» («мотор» и «стоп» он всегда в кадре сам проговаривал – это, кстати, мне было удобно и хорошо видно в камеру), подлетит ко мне: «Ну как там было? – и на молчание взбешённо: – Ты же один меня видишь?!» От вида его и слов – мороз по спине. Смотрю на него, дрожь поднимается, говорю: «Вася, будь добрее». Он вдруг сникнет, улыбнётся в пол, в глазу слеза: «А ну давай ещё дубль!» Кто знает цену этих затрат?..[324]
Шукшин-актёр впервые снимался у Шукшина-режиссёра в большой ленте (дипломный короткий метр не в счёт). Оттого так и нервничал. Но для «Калины красной» этот опыт ему пригодится.
Зато фильм получился семейным в полном смысле слова: Иван Расторгуев – сам Василий Макарович, жена Ивана – Лидия Федосеева, дети – Маша и Оля Шукшины. Кстати, и выражение «печки-лавочки» было любимой поговоркой Лидии Николаевны. Есть там и Мария Сергеевна, мать, хоть и в крохотном эпизоде. Сниматься она отказывалась, якобы говорила сыну: «И так деревенские проходу не дают, сам снимаешься – и ладно, а то и меня срамить возьмутся». В фильме есть её крупный план – как она надевает платок.
М.Г.: Мне этот фильм нравится куда больше других картин Шукшина (не считая «Калины красной»).
Интересный факт: перед началом съёмок режиссёр с оператором посмотрели новаторский для того времени (и не допущенный в советский прокат) фильм Андрона Кончаловского про Асю Клячину. И он произвёл на них впечатление, более того, повлиял на творческую манеру! Заболоцкий пишет:
«Ася Клячина» подсказывала нам искать главные сцепления документальных и игровых кусков. <…> Просмотр фильма был для нас уроком конкретным: живой человек у Кончаловского, снятый не мешающей ему камерой с искусно записанной его же речью, почти везде «зашибает» артиста.[325]
Это очень видно по «Печкам-лавочкам». Немудрёная вроде история путешествия семейной пары «деревенских» на Юг снята – очень стильно. Смыслов в ней – множество. Много игры, пародий и самопародий. Наконец, лирики, неподдельной шукшинской любви к деревне и её людям. Противопоставлений «хорошей» деревни «плохому» городу тоже хватает, но они не лобовые, даны не без иронии.
Татьяна Богумил отмечает:
Сюжет киноповести «Печки-лавочки» организован по традиционной модели пути, где начальная точка – Алтай, а конечная – Крым. Сознание сибирских крестьян сохраняет архаическое деление пространства на «своё» и «чужое». Алтай, дом, есть сакральный центр, место блага. Цель поездки – курорт в Крыму, как и сам путь в «неведомое», отмечены приметами угрожающего, инфернального пространства.[326]
Вылазка в неведомое – и возвращение к своему Дому. Огромное количество путешествий в мировой литературе и кинематографе описаны именно по этой схеме. Ну, хотя бы «Хоббит».
Побывали в аду – вернулись Домой. Прекрасен знаменитый кадр: в финальной сцене босой Расторгуев-Шукшин сидит на пригорке…
Сегодня скопированный оттуда скульптором Клыковым огромный бронзовый Василий Шукшин расположился на горе Пикет и смотрит вниз на родное село Сростки.
Е.П.: При этом в свою деревню режиссёр съёмочную группу везти категорически отказывался: «Не хочу мозолить глаза землячкам. Пересуды. Корысть людская». Снимали в недалёком селе Шульгин Лог, но массовку привозили из Сросток, так что разговоров избежать не удавалось. Например, о том, какой Шукшин богатый – вон сколько у него техники, и людей сколько приехало…
М.Г.: А райкому не понравился сюжет и сам подход автора к деревенской жизни – что это, мол, за механизатор такой, который в разгар полевых работ едет на курорт? Мало, что ли, у нас героических тружеников? Про такого снимай!
Ещё необычнее восприняли фильм его прототипы. Один говорит: «Ну что Шукшин? Описал, какие мы дураки – теперь весь мир потешается!». Другая сельская жительница вспоминает: «Бабушка говорила, Фетинья Егоровна, мы посмотрели фильм, нам так неудобно стало. Чё мы пляшем и поём? В работе бы показать».
Люди искренне расстраивались – ну, не хотели они «противопоставляться» городским! Хотели, в полном соответствии с советской пропагандой, «сливаться» с городом.
В общем, в отношениях с земляками идиллии не было точно. Тут, помимо социальных мотивов, есть что-то глубинное. Шукшин-художник и Шукшин-человек – не одно и то же. Как человек – он любил свою малую родину, её людей. Как художник – был недоволен непониманием аудитории.
Е.П.: При этом Василий Макарович ни в коем случае не зазнавался. Он общался с земляками настолько близко, насколько ему позволяли дела (а организация съёмочного процесса – ох какая хлопотная штука!).
М.Г.: Но, как поётся в одной песне, «можно быть рядом, но не ближе, чем кожа». А «кожа» у Шукшина была уже другого состава, чем у деревенских.
Вот пример: к съёмочной группе прибился местный чудик, балалаечник и импровизатор Федя. Шукшину очень нравились его наигрыши, и он композитору Павлу Чекалову ставил задачу:
Вот Федя сымпровизировал – а ты сделай из этого что надо, особенно финал фильма. Сделать мелодию надо в таком задумчивом плане, будто Ивана Расторгуева (он вернулся с курорта на родину и сидит на пашне) слушает сама земля, будто он разговаривает с землёй.[327]
Из наигрышей Феди-балалаечника композитор извлёк основную музыкальную тему фильма, которая вступает ещё на титрах. (Надо заметить: «Федина музыка» прозвучит и в следующей картине Шукшина – «Калине красной», в ключевой сцене покаяния Егора Прокудина.) Однако не сама «народная», «стихийная» балалайка, но обработанный профессионалом её вариант, – вот художественный метод Шукшина.
Дела на съёмках между тем шли туго. Шукшин постоянно болел (то ли сердце, то ли желудок), иногда съёмки из-за этого переносились. Аппаратура досталась им старая, постоянно выходила из строя (после съёмок операторский кран, говорят, вообще сдали в металлолом). Ну и, наконец, часть отснятого материала была при проявке в Москве безнадёжно испорчена!
Е.П.: К снятому фильму – придирались; куда же без этого? Мне рассказывал об этом в годы застоя знаменитый «прораб перестройки» Олег Попцов, тогда – редактор «Сельской молодёжи». Среди прочего осудили и гениально снятые Заболоцким под современную музыку лица и фигуры «простых людей» на сибирском железнодорожном перроне. Лишнее! Не в ритме! Зачем?
И вообще сквозило какое-то недоумение – мол, что это получилось вообще? Комедия из деревенской жизни? Лёгкая сатира?
Шукшину всё же пришлось вырезать часть сцен. Убрали и легендарную, известную только в пересказе сцену, «проход через всю деревню подгулявшего мужичка, который нёс на голове полный стакан водки (не держа руками!), выходил за околицу и опять-таки без помощи рук, каким-то невероятным цирковым приёмом опрокидывал стакан и, не пролив ни капли драгоценной жидкости, выпивал содержимое до донышка». Вот бы посмотреть! (Кстати, трюк со стаканом водки повторит возвращающийся из сталинских лагерей генерал медицинской службы Юрий Клёнский, герой эпохального фильма Алексея Германа «Хрусталёв, машину!».)
Шукшин за фильм бился, проигрывал, злился… Но хоть финал отстоял. В конце концов, в 1973 году «Печкам-лавочкам» присвоили низкую прокатную категорию и втихомолку прокатали по стране… Потому и публика ходила как-то вяло. Только потом, когда фильм стали показывать по телевизору, он полюбился людям.
М.Г.: А вот прижизненная кинокритика оценила ленту высоко. Например, вполне «официозный» Ростислав Юренев – мягко говоря, в любви к Шукшину не замеченный, – покритиковав ленту за отсутствие «стройности», всё же замечает:
Шукшин смотрит на мир… нет, не наивным, а незамутнённым, не заслонённым условностями взглядом своего Ивана, а мы, зрители, зная, что он ошибается, всё же где-то в глубине своего сердца соглашаемся с ним. С явлений как бы снимаются привычные маски, и они предстают в своей сущности.[328]
Е.П.: Я согласен с кинокритиком Лидией Масловой, писавшей:
«Печки-лавочки» сняты очень гордым человеком, и именно потому Иван Расторгуев всё равно выходит моральным победителем – даже несмотря на финал, когда сидящий босиком на родной земле автор констатирует печальный факт: «Всё, ребята, конец!» – имея в виду не только конец фильма, но и всего того бесшабашного и романтически-русского, что олицетворяет его герой.[329]
Но не совсем согласен, потому что, когда я слышу о конце «бесшабашного и романтически-русского», сразу вспоминаю того сибирского мужика Федьку, который жил в верховьях Енисея на месте нынешней Саяно-Шушенской ГЭС (я вам о нём уже говорил). Выпив водки, он садился в лодку, на середине бурной в тех местах реки бросал вёсла – и начинал играть на гармошке. Чем не шукшинский персонаж? И таких персонажей до сих пор полным-полно не только в Сибири, но и по всей России.
М.Г.: После «Печек-лавочек» история работы Шукшина на студии им. Горького закончилась – он переходит на «Мосфильм», где царствуют Сизов и Бондарчук, под крыло всесильного тогда, ввиду планетарного успеха «Войны и мира», Сергея Бондарчука (Шукшин как актёр был крайне необходим ему для нового фильма «Они сражались за родину»).
Е.П.: Ну, это случится чуть позже – а пока отметим, что Шукшин продолжал двигаться по символической лестнице советской творческой элиты. Получает он и ещё одну привилегию – путешествия за казённый счёт в капиталистические страны. Режиссёр Глеб Панфилов оставил яркие воспоминания о том, как они с Шукшиным оказались не где-нибудь, а в Париже.
Поводом для визита стала презентация ленты «Странные люди», которую, как мы уже говорили, Шукшин к моменту выхода на экран и пережил, и перерос. Так что особой радости мероприятие ему не доставило. Ну и чувствовал он себя в Париже – «не в своей тарелке». (И опять случился казус, связанный с внешним видом Василия Макаровича…) Панфилов вспоминал:
Какое удивительное сочетание скифской дикой силы с незащищённостью ребёнка. Вот таким он мне и запомнился – властный, пронизывающий взгляд и худое слабое тело. Голова бунтаря – и тонкая щиколотка усталой ноги, которая болталась в неуклюжем ботинке. <…>
Нас повезли в недорогой ресторан, где собирается молодёжь, студенты, весёлый, хипповый, суматошный народ. Такая типичная парижская забегаловка. Нам было там легко и весело. Так легко и весело, что мы сначала не поняли, чего хочет от нас старичок-гардеробщик. Наконец, по запаху догадались – горел Васин плащ. Хозяева тут же предложили Васе взамен дорогую дублёнку, а мы искренне завидовали, горевали, что не наши пальтишки горели. А он – ни за что, что я, нищий, говорит, воротник подверну и буду ходить. Так и проходил весь Париж в плаще с прогоревшим воротником.[330]
«Что я, нищий» – и под этим предлогом отказаться от дорогой дублёнки? Что это – унижение паче гордости? Опасение советского человека оказаться как-то связанным с буржуазными инстанциями? Или природное, инстинктивное недоверие деревенского жителя перед городской халявой?
Я бы не решился на однозначный ответ. Но пример Василий Макарович дал нам хороший: не брать подачек неизвестно от кого. Стоит прислушаться.
М.Г.: И психологически, и материально Шукшин вполне обходился без Запада. Он не декларировал ненависть к нему, даже ездил при случае… Но – не думал о нём, будто бы не замечая его.
В эти годы, с 1969-го по 1974-й, Шукшин развивает какую-то совершенно невообразимую даже для него творческую активность. И результаты – всегда превосходные (а иногда, в рассказах, – прямо гениальные).
А вот драматургию Шукшина гениальной не назовёшь – но очень важны и поучительны мотивы, по которым он стал писать для театра.
Самый главный, быть может, – продолжающаяся попытка «убежать» из кино, которое тяготило его всё больше и больше. И своей «артельностью» (зависимостью от многих людей и обстоятельств), и особым вниманием цензуры-редактуры. Ну и вообще – определённой эстетической исчерпанностью; по крайней мере, для самого практика-Шукшина. В одном из последних интервью он скажет:
Я вот только одно заметил, что зрительское самочувствие в театре и в кинематографе – разные вещи. Вот в чём разница – мне эту мысль Товстоногов подсказал: читая книгу или сидя в кинотеатре, читатель и зритель присутствуют при том, что когда-то случилось и зафиксировано. Более или менее точно, правдиво, талантливо, гениально – как хотите, но – зафиксировано, то есть когда-то было. А сидя в театре, зритель как бы является свидетелем происходящего сейчас. Это великая штука – сейчас.
Вообще, у меня к театру поменялось отношение. Мне казалось, что театр – менее гибкое, более громоздкое, чем кино, какое-то неповоротливое искусство, а оно, оказалось, вышагнуло вперёд и уже копается в вопросах, которые кинематограф пока ещё не одолел.[331]
Е.П.: Много сделать Шукшин в сфере «вышагнувшего вперёд» искусства не успел. Но я уверен, его опыты в этом направлении (прерванные, как и всё остальное, на полуслове) своё время пережили точно.
Прежде всего я говорю о спектакле «Энергичные люди», который когда-то играли весьма активно, в разных городах и театрах, потом перестали – вроде как в связи с «исчерпанностью повестки» и «сменой общественно-политической обстановки в стране». Но, уверен, режиссёры к «Энергичным людям» ещё вернутся!
М.Г.: Повесть «Энергичные люди» была дописана Шукшиным 1 января 1974 года в Москве, в больнице. Впервые опубликована в еженедельнике «Литературная Россия» в июне – и в июне же была поставлена в БДТ!
Е.П.: На первый взгляд это вроде как простая комедийная история о жуликах, из которых потом естественным путём произросли «новые русские». Но что-то есть в ней большее, чем сюжет… Чего не разглядели режиссёры, может, даже и до сих пор. Не случайно Лев Дуров писал:
Шукшин очень труден для постановки в театре. Я не видел ни одного точного, с моей точки зрения, спектакля по его произведениям. Всё – как-то рядом, всё – не до конца. В чём же дело? Мне кажется, что его воспринимают не глубинно, а поверхностно, превращая часто в балаган то, что является болью его, мукой. «Энергичные люди» даже Товстоноговым были поставлены как комедия-фарс.[332]
Шукшин успел увидеть свою вещь (с подзаголовком «сатирическая повесть для театра») на сцене БДТ, на генеральном прогоне. Ну и, как можно судить, только вежливо поулыбался. А это, на минуточку, второй театр страны по значимости в то время! После МХАТа. А некоторые считают, что и первый. Великий Товстоногов!
Но даже в этом прекрасном театре Шукшина – не поняли, или же поняли очень как-то по-своему; в духе того времени.
И критика была – самая разносная. Сводилась она в основном к тому, что вот в кино бы это было «да», а в театре – «нет», не понимает Шукшин театральной специфики. (Кстати сказать, по тому же принципу Шукшину доставалось регулярно – и от литературных, и от кинокритиков: мол, хороший, но не «наш».)
Спектакль этот ныне выложен в интернет. Смотрится несколько старомодно – но довольно смешно. А сцена того, как Евгений Лебедев с тяжелейшего похмелья пытается с помощью полотенца (руки не держат) выпить стакан водки, – стала классикой.
М.Г.: Я эту сцену вообще с детства помню. По телевизору её показывали то и дело. Над алкашом вся публика – не зная ни автора, ни контекста – ржала от души.
Но, может, в том и была задача режиссёра – сделать смешно. Он и жанр обозначил как «театральный фельетон». Проявив, между прочим, немалую смелость по тем временам. Товстоногов, надо полагать, терпеть не мог всю эту начальственную вороватую шатию-братию.
Вот жулик с именем «Аристарх» (в художественном мире Шукшина оно сразу маркирует человека как пустого, а то и просто негодяя) рассуждает:
Всякое развитое общество живёт инициативой… энергичных людей. Но так как у нас – равенство, то мне официально не могут платить зарплату в три раза больше, чем, например, этому вчерашнему жлобу, который грузит бочки. Но чем же тогда возместить за мою энергию? За мою инициативу? Чем? Ведь все же знают, что у меня в магазине всегда всё есть – я умею работать! Какое же мне за это вознаграждение? Никакого. Все знают, что я – украду. То есть те деньги, которые я, грубо говоря, украл, – это и есть мои премиальные.
Поняла? Это – моё, это мне дают по негласному экономическому закону.[333]
Демагогия? Да. Но ведь это отчасти идеология перестройки, до начала которой осталось всего-то чуть больше десяти лет. И философия, приверженцев которой и сейчас полным-полно и в мире, и в России. Такая «городская», «ультралиберальная» философия. Мне вспоминается, с одной стороны, книга Айн Рэнд о природе капитализма, а с другой – какой-нибудь мелкий «босс» из Барнаула или Бийска, выжимающий все соки из своих подчинённых, задирающий цены и хамящий потребителям. Были такие и тогда, до всякой перестройки. Шукшин их ненавидел.
Е.П.: Имелись ещё у Шукшина из «театрального» – незаконченная вещь «А поутру они проснулись» (про «хмурое утро» мужиков в вытрезвителе; самую пафосную её постановку сделал в «Современнике» Иосиф Райхельгауз в 1977-м, а вообще-то её почему-то полюбили ставить любительские театры по всей стране), «До третьих петухов» (но про эту вещь, к театральным причисленную очень условно, разговор особый) и «Точка зрения», которую ставят в кукольных театрах «для взрослых».
Собственно, почему это «театральные» вещи? Хотя бы потому, что диалог в них преобладает над авторским словом, которое сведено к ремаркам. Для Шукшина всё перечисленное было экспериментом. Вышло ли творчество за рамки эксперимента или нет – вопрос неоднозначный для вас, но однозначный для меня. Вышло!
М.Г.: Кстати, одна из лучших постановок «Точки зрения» состоялась в 1980 году в Алтайском театре кукол. Замечательная постановка Евгения Гиммельфарба, очень смелая по тем временам. Художник Сергей Столяров сделал гротескных кукол, одна из которых до жути напоминала Брежнева, – пришлось приделывать к ней усы, чтоб кто чего не подумал… Не помогало. Все думали как надо!