М.Г.: Конец 1965-го – начало 1966 года Шукшин провёл в старинной психиатрической клинике им. Корсакова, что в Хамовниках и граничит с усадьбой Л.Н.Толстого. Пытался справиться с алкогольной зависимостью.

Лежал, не бунтуя, даже находил в больничном пребывании особый смысл, о чём сообщал Ивану Попову и Василию Белову. Хотя, конечно же, тосковал, писал оттуда Виктории Софроновой, что видит во сне их дочь (Кате как раз годик исполнился).

Видимо, понимал, что передышка нужна («Загнал я себя настолько, что ни в какие ворота», – писал в письме). Конечно, загнал. Подъём последних лет был слишком крут, чуть ли не вертикален, осложнён множеством неприятных хлопот, кознями злых критиков или настойчивых женщин. Отлежался. Пить не бросил.

Что ещё было в 1966 году? Побывал Василий Макарович у Белова в его Тимонихе. Памятный факт! У друга в гостях понравилось – но бездействия не выдержал, всё рвался в город.

Самое главное, пожалуй, событие года – сбор материалов о Степане Разине (не во время ли долгих больничных размышлений оформилась эта мысль – заняться, наконец, Стенькой?). Специально ездил на Волгу и на Дон! Хотя, надо полагать, мысль о народном герое, его судьбе и месте в мире возникла у Василия Макаровича значительно раньше.

В марте 1966-го он составил первую заявку на фильм о мятежном атамане, который в первоначальной версии должен был именоваться «Конец Разина». О Разине сказано было следующее:

Натура он сложная, во многом противоречивая, необузданная, размашистая. Другого быть не могло. И вместе с тем – человек осторожный, хитрый, умный дипломат, крайне любознательный и предприимчивый… Он был жесток, не щадил врагов и предателей, но он и ласков был, когда надо было. Если он мстил (есть версия, что он мстил за брата Ивана), то мстил широко и страшно, и он был истый борец за Свободу и предводитель умный и дальновидный… Почему «Конец Разина»? Он весь тут, Степан: его нечеловеческая сила и трагичность, его отчаяние и непоколебимая убеждённость, что «тряхнуть Москву» надо. Если бы им двигали только честолюбивые гордые помыслы и кровная месть, его не хватило бы до лобного места. Он знал, на что он шёл. Он не обманывался. Иногда только обманывал во имя святого дела Свободы, которую он хотел утвердить на Руси.[247]

О многом, о многом в русском характере по Шукшину говорят эти строки – а пожалуй что и о натуре самого Василия Макаровича тоже. «Осторожный», «хитрый», «дипломат», «предприимчивый»! Может, с каноническим образом «Калины красной» такое и не вяжется, но с реальным Шукшиным, каким его знали друзья и коллеги, – вполне!

Е.П.: Мысль о художественном воплощении образа Разина, возникшая весной 1966-го, так и не отпускала Шукшина до конца его жизни. А жить-то ему оставалось всего восемь лет – зато каких лет! Давших нам самое лучшее, на что он был способен, потребовавших от него невероятного напряжения.

А что касается алкоголя, то он, увы, в жизни и в творчестве Шукшина ещё несколько лет роль играл очень даже заметную. Как и в жизни нашего народа вообще.

М.Г.: Исследователь Александр Куляпин опубликовал в барнаульском литературном альманахе «ЛИКБЕЗ» замечательную статью «Алкогольный миф В.М.Шукшина». В ней, в частности, говорится:

Начиная с первого появившегося в печати рассказа «Двое на телеге» (1958), медовуха и водка (т. е. напитки русские) нередко символизируют у Шукшина радости жизни и теснейшим образом связаны с категорией «праздник»:

«Девушка раскраснелась, в голове у неё приятно зашумело и на душе стало легко, как в праздник» («Двое на телеге»).

«Водочка в сенцах стоит, зараза. С морозца-то так оно это дело пойдёт! Люблю празднички, грешная душа» («Капроновая ёлочка»).

«Ведь мы все пьём по праздникам… Праздничек подошёл – выпей» («Непротивленец Макар Жеребцов») и мн. др.

В рассказе «Беседы при ясной луне»… пристрастие к спиртному (в сочетании со стремлением «буянить на праздники») вообще осознаётся как русская национальная черта. Старик Баев даже подозревает, что он не русский, а американец, поскольку не находит в себе этой тяги.

Особенность русской ментальности, по Шукшину, в том, что «мужик наш серёдки в жизни не знает», поэтому, «если уж (…) пить так пить, а так даже и затеваться неохота. Лучше уж вовсе не пить, чем по губам-то мазать». Немца же «как с малолетства на серёдку нацелили, так он живёт всю жизнь – посерёдке. Ни он тебе не напьётся, хотя и выпьет, и песню даже не затянет… Но до края он никогда не дойдёт».[248]

Сразу же вспоминается «Железная воля» Лескова про расчётливого немца Гуго Карловича, столкнувшегося с «русской ментальностью» и принявшего смерть от русских блинов.

Столь кардинальное различие «коллективных представлений» определяет столь же кардинальные различия функций алкоголя в русской и западноевропейской культурах. Обращение к алкоголю может быть вызвано двумя противоположными устремлениями: человек либо пытается стать самим собой (т. е. сбросить маску), либо, наоборот, хочет стать другим (опьянение – полный аналог маски). При всей спорности обобщений такого масштаба, всё же можно предположить, что если европеец ориентируется преимущественно на первую из указанных функций алкоголя, то русский – на вторую.[249]

Хорошо, со знанием дела сказано барнаульским специалистом по Шукшину и водочке!

Е.П.: Да, и по этой логике (с которой, конечно, можно и поспорить) Шукшин выходит русским из русских. «Опьянение как аналог маски» – это для него, бывало, маску носившему и в трезвом виде, очень даже естественно. С другой стороны, опьянение позволяет поменять на время правила игры. А устаёшь ведь им следовать, как ни крути! Мы видели, что иногда у Василия Макаровича именно в нетрезвом виде что-то такое прорывается…

М.Г.: И ещё: Куляпин полагает, что у Шукшина

…в качестве русских алкогольных напитков… маркированы медовуха, самогон и, естественно, водка. Ну а герои, склонные «поиграть в джентельменов», пьют в произведениях Шукшина шампанское, коньяк и виски… Дьявольские напитки <…> Коньяк, виски, шампанское отдают шукшинского героя во власть тёмных демонических сил либо символизируют эту власть.[250]

Е.П.: Думаю, Василия Макаровича в жизни, а не в художественном творчестве, разделение напитков на «наши» и «не наши» не больно-то волновало. Пил – разное. А потом бросил – и до самой смерти не пил.

Мотивы, по которым Шукшин крепко выпивал, более-менее ясны, и они не сильно отличаются от тех, которые присутствуют у всего мужского населения России. При этом в деревенской молодости это одни мотивы, в студенчестве – другие, потом, в киношной и литераторской пахоте, – третьи.

Вот почему бросил – интереснее. Дочь Мария, родившаяся в мае 1967 года, вспоминает:

Мама рассказывала, что, когда мне было несколько месяцев, папа пошёл со мной гулять. Зашёл с какими-то «друзьями» в пивную. Меня в коляске оставил на улице. Вернулся домой один. Первое, что спросила мама, открыв дверь: «Где Маша?». Папа стукнул себя по лбу, развернулся и побежал. Мама – за ним, причём она не бежала, а, шокированная, сползала по лестнице: с тех пор как Шукшин ушёл со мной гулять, прошло немало времени… Слава богу, они нашли меня на том самом месте, где папа меня оставил. Я спала, уписанная до шеи. Благо, никто не позарился на коляску. Может быть, именно после этого случая папа многое переосмыслил. Больше он ни грамма не пил, даже на праздник…[251]

Одна из самых знаменитых и, так сказать, поучительных историй о Василии Макаровиче. Впрочем, возможно, это только легенда.

М.Г.: Вот мы и подошли к самому, пожалуй главному, что случилось с Шукшиным в 1966 году, – у него наконец-то стала складываться семья. Официально с Лидией Николаевной они поженятся только после рождения Маши, через год. А 1966-й был временем, когда пара «притиралась» друг к другу. И притирка происходила не всегда гладко…

Но сначала вспомним, что Лидия Федосеева к моменту близкого знакомства с Шукшиным на съёмках в 1964 году тоже была особой непростой. Как раз во вкусе Василия Макаровича. Красивая, талантливая, подающая надежды актриса – но уже имевшая мужа и маленькую дочь. И, что немаловажно, «столичная» особа, «питерская», хотя отнюдь и не из привилегированных слоёв. Родилась она в Ленинграде в 1938 году.

Нас было трое детей, папа один работал, иногда на завтрак, обед и ужин – только варёная картошка без масла и хлеб. И я как-то даже попрошайничала на Невском проспекте! Ходила с протянутой рукой, просила 5 копеек на мороженое.[252]

Это с одной стороны, а с другой – с 7 лет она пошла в самую знаменитую и старейшую школу Ленинграда – «Петершуле». И очень рано проявила себя как актриса – уже в семнадцать лет сыграла во всенародном хите «Максим Перепелица» лаборантку (будущую героиню «Калины красной» не узнать здесь ни за что на свете).

Тут уж дорога была прямая – и в 1957 году она поступила во ВГИК. А уже в 1959-м на экраны страны вышла картина «Сверстницы», в которой Федосеева сыграла одну из главных ролей. Тогда же во время съёмок очередного фильма в Киеве Лидия познакомилась с актёром киностудии им. Довженко Вячеславом Ворониным – и в 1960-м родила дочь Настю.

Знакомство с Шукшиным во ВГИКе, по одному из рассказов Лидии Николаевны, состоялось благодаря тому, что наш герой был партийным активистом:

Он должен был провести со мной какую-то беседу. А какая может быть беседа? Я уже взрослый человек. Да и ему было стыдно со мной говорить, потому что у него самого судьба была сложная… Он у меня спросил: «Ну что, будем в комсомол вступать?» Я сказала, что нет. Тогда он ответил: «Тогда иди и никому не говори о нашем разговоре».[253]

Ну и разошлись в разные стороны до срока.

Но вскоре семья Федосеевой стала клониться к распаду – Лидия училась в Москве, её муж жил в Киеве, дочь – отдельно, с бабушкой… Потом начался бурный роман с Шукшиным. Важный момент: по сути, ради жизни с ним Федосеева пожертвовала своими отношениями с ребёнком.

Любопытно, что алкогольная тема при их первом – уже настоящем – знакомстве тоже присутствовала. По воспоминаниям Лидии Николаевны, Шукшин вошёл в купе (ехали на съёмки) с бутылкой. А появившемуся на месте съёмок «всё ещё мужу» Федосеевой Василий Макарович якобы предложил выпить и обсудить всё по-хорошему…

О непосредственном продолжении их знакомства рассказывают по-разному. Дадим слово самой Лидии Николаевне:

Я потихоньку наблюдала за Шукшиным: глаза у него зелёные – весёлые, озорные и хулиганистые. Компания оказалась на редкость приятной, и я запела. И запела – «Калину красную». Он вдруг странно посмотрел на меня – и подхватил…

Когда же все заснули, чувствую, как кто-то входит в купе. Смотрю – Вася. Тихонько присаживается ко мне и говорит: «Ну, давай, рассказывай о себе». Всю ночь мы проговорили.

Когда ехали в автобусе в Судак, остановились в лесочке. Помню, я первая вошла в автобус, а Шукшин за мной, и что-то под пиджаком держит. Спрашиваю: зверька поймал? А он мне – маленький букетик цветов. …Потом узнала, что это были первые цветы, которые он подарил женщине. Я долго хранила их.[254]

Конечно, совпадение с «Калиной красной» уж слишком, подозрительно эффектное… И неужели это действительно были «первые цветы, которые он подарил женщине»? Впрочем, Лидия Чащина-Александрова это косвенно подтверждает: ей он цветов – не дарил…

В воспоминаниях Василия Белова есть такой эпизод:

В один из московских приездов я прямо с вокзала залетел к Шукшину в Свиблово, где уже ночевал однажды. Но его дома не оказалось. Лида сказала, что он дома не живёт, и где он сейчас, она будто бы не знает. Знала, конечно, – и намекнула на Заболоцкого.

У Толи оказалась довольно большая, но какая-то пустынная, похожая на рубцовскую, комната. Из мебели стол да кровать. Ещё имелась раскладушка, которую и захватил беглый, совершенно трезвый и даже весёлый Макарыч. На полу около раскладушки валялись бумаги и прошнурованные фотокопии запретных книг. В ответ на мой вопросительный взгляд Макарыч крякнул:

– Да не могу я с ней сладить! Вот к Толе сбежал… Пьём кофе и думаем.[255]

«Трезвый» и временно сбежавший от жены. Важный момент! То есть, отнюдь не только алкоголь способствовал некоторым трениям между ними…

Е.П.: При всём том Василий Макарович Лидию Николаевну любил. Ревновал, по обыкновению. Снимал, где только мог. И тем самым определил её кинематографическую судьбу. В итоге ею сыграно более 100 ролей, среди них – немало главных, причём уже после Шукшина.

Я была дерзкая, очень вольная, со своим мнением. Меня переделал Шукшин. Постепенно своим духом покорил и пленил меня.[256]

Такое честное признание дорогого стоит!

А вот мнение Анны Самойловны Берзер, бесконечно далёкой от мира кино:

Для меня Шукшин всегда делился на два периода – до Лиды и с Лидой. Помню её вопрос при самом первом знакомстве: что я считаю у Васи самым главным. И свой ответ – прозу.

– И я тоже, – сказала она.

И фразу, которую Лида повторяла много раз как-то по-шукшински:

– Только бы Вася писал. Только бы Вася писал.[257]

М.Г.: Кстати, киновед Юрий Тюрин тоже находит следы прямого и благотворного влияния Лидии Николаевны на творческий процесс Шукшина:

Это она рассказала мужу о своей ленинградской подруге, которая – а была глухонемой – верила людям и любила всех: доверчиво и по-настоящему. В фильме Шукшина «Ваш сын и брат» образ глухонемой Веры – имя не случайно подобрано – стал выражением темы доброты и верности, совести и любви… А ведь в рассказе «Игнаха приехал», который был положен в основу сценария для заключительной части этого великолепного фильма, девушка эта, из алтайской деревни, говорила. После разговоров с Федосеевой образ стал решительно другим – в нём человечность, в нём душа.

Шукшин приступал к сценарию о Степане Разине – и Федосеева по случаю, зато к работе купила мужу в Киеве, у букинистов, сборник академического издания документов о Второй Крестьянской войне. Эти документы Шукшин использовал с жадностью.

Или: какая-то невысокая женщина в сарафане показалась Федосеевой похожей на копнушку сена. И вот отклик: сравнение это появилось в сказке-притче «До третьих петухов».[258]

Е.П.: Между прочим, упомянутый «Ваш сын и брат» вышел на экраны как раз в 1966-м. И прошёл как-то без особого шума. Правда, год спустя Шукшину он аукнулся, да ещё как: орденом и Государственной премией РСФСР! Орден, можно считать, дали по совокупности заслуг, но премию – именно за фильм.

Как откликнулись критики? Инна Левшина считала, что фильм «Ваш сын и брат»

…композиционной целостности оказался лишён, а фрагментарность киноповествования не вела в глубину, замыкала фильм в границах отдельных и разных, хотя по-своему всегда интересных, размышлений о жизни.[259]

При этом в другой статье она отмечала, что:

Степан, герой Шукшина и Куравлёва в фильме «Ваш сын и брат», несёт в себе эту шукшинскую любовь к избам родной деревни… Степан – это истинно шукшинский образ. Образ человека, живущего страстями, прямодушного, доброго. Голос земли, позвавшей к себе Степана, бродит в нём, будоражит его.[260]

А вот критик Евгений Громов сурово осуждал действия Стёпки, но с похвалой отзывался о позиции автора фильма:

Степан приносит своим бегством зло. После вторичного ареста Степана с горя заболевает мать, а для Веры, ждавшей брата чуть ли не больше матери, этот арест – целая трагедия.

Шукшин, и здесь он абсолютно прав, отдаёт пальму первенства нравственному закону, голосу совести, которая требовательнее и строже любого трибунала.[261]

М.Г.: Да, фильм вызвал противоречивые отзывы. Лариса Крячко, например, предъявила претензии к этической позиции писателя и режиссёра, а критик Орлов увидел в творчестве автора апологию «дикой, злой самобытности». На обсуждении в Союзе кинематографистов в апреле 1966 года были упрёки в «сгущении красок» при показе Шукшиным города.

Всё это крепко задело Василия Макаровича – и вызвало ответный опубликованный спич… Его иногда считают выражением шукшинского кредо, но, думаю, зря. Это полемика, попытка защитить своё ви́дение, своих героев. Мол, нечего их опасаться, они хорошие. Он задавал «Вопросы самому себе» (так называлась статья):

А нет ли тут желания оставить (остановить) деревенскую жизнь в старых патриархальных формах?

Во-первых: не выйдет, не остановишь. Во-вторых: зачем? Что, плохо, когда есть электричество, телевизоры, мотоциклы, хороший кинотеатр, большая библиотека, школа, больница?.. Дурацкий вопрос. Это и не вопрос – я ищу, как подступиться к одному весьма рискованному рассуждению: грань между городом и деревней никогда не должна до конца стереться. Никакой это не агрогородок – деревня – даже в светлом будущем. Впрочем, если в это понятие – агрогородок – входит электричество, машины, водопровод, техникум и театр в райцентре, телефон, учреждения бытового обслуживания, – пусть будет агрогородок. Но если в это понятие отнести и лёгкость, положим, с какой горожанин может поменять место работы и жительства, – не надо агрогородка. Крестьянство должно быть потомственным. Некая патриархальность, когда она предполагает свежесть духовную и физическую, должна сохраняться в деревне. Позволительно будет спросить: а куда девать известный идиотизм, оберегая «некую патриархальность»? А никуда. Его не будет. Его нет. Духовная потребность в деревне никогда не была меньше, ниже, чем в городе.[262]

В литературной заявке на сценарий (он сначала назывался откровенно и каламбурно – «Дуракам закон не писан», потом «Брат») Шукшин так и пишет:

Фильм должен вовлечь в себя разные стороны жизни, разных людей. Мир села (отец Степана, мать его, его глухонемая сестра, старик рыбак, соседи, родня). Это мир простой, как мычание коровы, как просто, каждый день, встаёт и заходит солнце. Мир воров и тунеядцев, высланных из столичных городов, мир злых и бессовестных людей (Ольга, её группа). Мир творческой интеллигенции (Вика, отец Вики, её друзья, мать, знакомые).[263]

Слишком просто. Слишком много характеристик героев через их место в обществе.

«Ваш сын и брат» – своего рода киноаналог «Сельских жителей» (как и следующая лента, «Странные люди»), то есть достаточно предсказуемая с художественной и идеологической точки зрения вещь.

Парадоксально, что рассказы, на основании которых написан сценарий («Стёпка», «Змеиный яд» и «Игнаха приехал»), уже содержат шаг в будущее, к «настоящему», сложному и глубокому Шукшину. А фильм – шаг назад.

Во времена ленты «Живёт такой парень» кинематографист Шукшин был сильнее писателя Шукшина. С этим фильмом ситуация поменялась: теперь кино Шукшина будет стараться догнать его прозу. Догонит, пожалуй, в «Печках-лавочках» и «Калине красной». Хотя и тут всё неоднозначно – может, и не догонит…

Е.П.: Это вопрос дискуссионный. Многие интеллектуалы считали, что кино Шукшина заведомо слабее.

Что же до фильма «Ваш сын и брат», то понятно, за что именно его наградили. За показ советской деревни в таком виде, в каком она и представляется властям. Это место, с одной стороны, благостное, с другой – не лишённое своего драматизма, впрочем, совсем не страшного. Плюс ко всему тут живут несколько странные люди – не враги, конечно, но многого не понимающие в силу отсталости. И эту отсталость Шукшин якобы и критикует.

Мне когда-то поэт Семён Липкин любопытную вещь сообщил про Михаила Зощенко, которого он хорошо знал. По уверениям Семёна Израилевича, Зощенко был настоящий советский человек, который простодушно полагал, что его гениальные короткие рассказы типа «Аристократки» вовсе не «очернение социалистической действительности», а здоровая критика «отдельных, всё ещё имеющихся недостатков», мешающих осуществиться этой действительности во всей её красе; что его зря шельмуют и облаивают.

М.Г.: Но вернёмся к ленте. Аннотация гласит:

В сибирском селе живёт старик Ермолай Володин. У него четыре сына и дочь. По-разному сложились их судьбы. Старший сын Игнат подался в Москву, в цирке выступает, демонстрирует недюжинную силу. Своей жизнью он доволен – и сманивает своими рассказами брата Максима. Максим устраивается в городе чернорабочим на стройку. В своих мыслях он всегда возвращается в деревню, но вернуться мешает гордость. Степан, средний сын, подрался «за правду» и попал в тюрьму. За три месяца до освобождения он совершает побег, чтобы повидать родных в деревне. С отцом в деревне остаются только его любимец Василий да немая дочь Верка. Отец тяжело переживает распад семьи, мечтает собрать всех под своей крышей.

В общем, всё так и есть. Шукшин из своих рассказов сформировал нечто сугубо «киношное», древнюю как мир фабулу об отце и сыновьях.

Е.П.: Фильм был сдан с опережением плана и бюджетной экономией. Например, 281 рубль был сэкономлен на том, что использовали не новую, а уже существующую песню. А четыре с лишним тысячи благодаря, как сказано в отчёте, «прогрессивному решению съёмок скрытой камерой». Немало!

Чисто технически задача режиссёра была здесь сложнее, чем в «Живёт такой парень». Уровень владения мастерством у Шукшина, как отмечают киноведы, вырос значительно.

М.Г.: Фильм «Ваш сын и брат» чёрно-белый, но никакого неореализма или «новой волны» нет и близко. Каждый кадр продуман и выстроен.

Оператор Валерий Гинзбург (снимавший и эту ленту, и «Живёт такой парень») вспоминал:

Вступительные титры к фильму должны были начинаться с кадров ледохода. Вместе с ассистентом мы выехали на Алтай… В дороге я твёрдо решил, что кроме кадров ледохода обязательно сниму жанровые деревенские сцены, животных, пробуждающуюся природу – приметы весны. За несколько дней удалось подсмотреть и снять множество подробностей деревенского быта, детей, пейзажи и быстро вернуться в Москву. Шукшин совершенно по-детски радовался, увидев на экране бранящихся деревенских женщин, греющуюся на солнце кошку вместе с петухом, играющих детей, дерущихся собаку с поросёнком и многое другое.[264]

Характерно, что критикам именно эти кадры понравились, кажется, больше всего:

Вступительные кадры истинно прекрасны. <…> Радость от встречи с родной природой в её чистоте, незамутнённости, воскрешающая теплящиеся в каждом ощущения детства, слитности с красотой русской земли. <…> Это не только прелюдия к фильму. Это и прелюдия нашей жизни, нашего открытия окружающей жизни, её красоты в самую чистую пору детства.[265]

Е.П.: При этом в фильме много интересных деталей. Вообще, детали Шукшина-режиссёра волновали всегда, и в фильме «Ваш сын и брат» это стало очевидно.

Интересно об этом вспоминал актёр Всеволод Санаев, сыгравший старика Ермолая:

Шукшин всё поглядывал на мои руки… «Я вот всё смотрю: у Ермолая руки кряжистые, огрубевшие. Он человек, всё время связанный с землей, с тяжёлой физической работой. У таких с годами кожа дубеет. А вот у вас руки такие, какие у Ермолая быть не могли». Я сказал, что, конечно, всё это имеет большое значение для образа, но мне кажется, что если сущность Ермолая будет мною понята правильно, если удастся найти характерные черты этого человека, который так мучается, переживает, что дети уходят от него в город, что некому передать свою любовь к земле, если мы найдём все эти краски, то на руки никто из зрителей не будет обращать никакого внимания. Ведь для зрителей важен психологический процесс, который происходит в Ермолае. Так мы с ним тогда и порешили.[266]

Кто был прав в этом споре? Актёр, выступавший за психологизм, или режиссёр, лелеющий деталь?

М.Г.: Киновед Андрей Шемякин пишет:

Если бы фильмография Василия Макаровича Шукшина ограничивалась двумя первыми полнометражными фильмами, он легко уложился бы в образ идеального «культурного героя» нарождавшегося советского «почвенничества». В нём увидели бы художника глубоко гармоничного, дающего отдельному человеку чувство Лада и смысла того мира, куда необходимо этого самого отдельного человека вписать.[267]

Но сам Василий Макарович этот фильм свой любил не слишком. Может быть, потому, что тут разыграны все его излюбленные тематические мотивы и сюжетные ходы, и все его же типичные персонажи расставлены – как на шахматной доске. И персонажи картины, и события – всё чётко классифицируется по двум признакам: по их отношению к родному селу, краю, «почве», и по их отношению к «городу». Шахматы – это схема, ходы чётко по правилам. Шукшин, как мы видим, даже оправдывался – мол, никакой вражды к городу не испытывал… Тут и правда есть вражда, но не к городу, а к чему-то такому, что даже сам Шукшин сформулировать пока ещё не мог.

После выхода фильма кинокритик Михаил Блейман писал про «упрощение замысла писателя В.Шукшина режиссёром В.Шукшиным»[268]. В чём-то он был прав!

Е.П.: Блейман, к слову, был в числе тех, кто в 1966 году зарубил интереснейший сценарий Шукшина «Точка зрения». Необычный, яркий! Как будто пришедший из будущего. Но в Госкино, доверившись «внутренним экспертам», сценарий приняли в штыки.

«Точка зрения» – это такая очень условная, на грани абсурдизма или комедии масок, вещь. По ней не раз ставились кукольные спектакли для взрослых. Как основа для кино она и правда смотрелась странновато, но в шестидесятых киноэксперименты в стиле гипертеатральной условности были в ходу. А зарубили, я думаю, её за то, что, во-первых, Шукшин вознамерился покинуть отведённый ему «деревенский», сугубо реалистический шесток, а во-вторых – и с идеологической точки зрения было в сценарии что-то такое… нечистое. Как-то неопределённо всё. Как-то слишком уж, извините за выражение, релятивистски.

Повесть-сказка (это авторское обозначение жанра) начинается так:

В некотором царстве, в некотором государстве жили-были два молодых человека – Пессимист и Оптимист. Жили они no-соседству и всё спорили. Пессимист говорил: «Всё в жизни плохо, пошло, неинтересно». Оптимисту, наоборот, всё чрезвычайно нравилось. «Жизнь – это сплошное устремление вперёд, это как бы стометровка», – любил говорить он.

А вот отзывы экспертов:

«Даже учитывая, как легко и весело всё это может быть сыграно талантливыми актёрами, я, тем не менее, представляю возможный фильм по этому сценарию не более чем пародией на наше общество, а не сатирой, очищающей людей от пороков».

«Понимая намерения Шукшина бороться с мещанством, хорошо зная трудности “опасного” жанра сатиры, я всё же должен прийти к выводу, что сценарий “Точка зрения” Шукшину не удался. До Зощенко он не дотянулся, Пырьева не развенчал, советского “Расёмона” не создал».[269]

«Точка зрения», обогнавшая своё время и, как справедливо замечено многими, предвосхитившая «До третьих петухов» и «Энергичных людей», будет опубликована лишь в 1974 году.

Вышел бы по ней у Шукшина отличный фильм? Не знаем. Но было бы уж точно интересно. Однако нас этого интереса лишили.