Е.П.: Середина шестидесятых – время закрепления Шукшина в литературе и кино, время окончания его «пути наверх». Ученичество – закончено. Шукшин занял место в жизни.

У него выходят ещё две книги – кинороман «Живёт такой парень» и «Любавины». Он становится членом престижнейшего для СССР сообщества – Союза писателей, куда безуспешно мечтали попасть сотни рядовых литераторов. Но для этого нужно было преодолеть «заколдованный круг», почти как в сказке: претендовать на членство в Союзе писателей СССР мог только автор двух книг, а чтобы напечататься в советском издательстве, нужно было быть членом Союза писателей… Членство давало множество бонусов: дома творчества, квартиры, творческие командировки, в том числе и «за бугор».

В феврале 1965-го у Шукшина рождается первая дочь. А ещё – он наконец-то переезжает в отдельную, свою квартиру.

М.Г.: Да, наконец-то была построена его первая кооперативная квартира – в районе Свиблово, ЖСК «Экран». Двухкомнатная хрущёвка-малогабаритка в блочном доме, в 30 с чем-то метров. Простодушные земляки, бывало, удивлялись – чего это дали такую маленькую? На что Шукшин мрачно отвечал – мол, сам купил, на свои деньги, на сколько хватило. Но самое-то главное дело не в метраже, а в принципе – кончились скитания, своё жильё появилось, пусть и немудрёное!

Проживёт здесь Шукшин до 1972-го, когда исполком Моссовета выделит ему четырёхкомнатную квартиру площадью 74 метра на улице Бочкова, рядом с метро Алексеевская.

Е.П.: Квартира в Свиблово станет площадкой настоящей драмы. Здесь будет жить Лидия Федосеева и две их с Шукшиным маленькие дочери – Мария и Ольга. Но здесь же будет бывать и Виктория Софронова с первой дочерью Василия Макаровича, Катей.

Виктория Анатольевна вспоминала:

Вася оказался меж двух огней. Он жил то с Лидой, то со мной. Ему дали квартиру в Свиблово, и, когда у него с ней что-то не заладилось и она ушла, он как-то пригласил нас с Катей к себе. Мы приехали, но мне там было неуютно. К тому же Вася пил. Мы уехали…[227]

М.Г.: Да, отношения с Викторией Софроновой у Василия Макаровича были, конечно, не столь бурные, как с Лидией Чащиной-Александровой, но тоже весьма драматичные.

Екатерина Васильевна, первая дочь Шукшина, описывала обстоятельства знакомства матери и отца так:

Мама моя, Виктория Анатольевна Софронова, закончив филологический факультет МГУ и аспирантуру ИМЛИ, занималась советской прозой, готовя себя в литературные критики. Как-то, просматривая «Новый мир», увидела совершенно незнакомое имя – Василий Шукшин. Пролистала дальше. Там Айтматов, Залыгин – состоявшиеся авторы. И тут моя мама с немецкой педантичностью говорит себе: «Как же тебе не стыдно! И это критик!». Вернулась к Шукшину, прочитала – и влюбилась. Её ошарашила, обезоружила живая, своя интонация, абсолютно неожиданная для того времени. Мама написала рецензию. Прошло ещё пару лет, и однажды, с приятельницей Ириной Гнездиловой, которая работала редактором издательства «Молодая гвардия», где у отца готовился сборник, они пошли в ЦДЛ. Там и состоялось знакомство. Посидели в ресторане, потом начались звонки. Сначала звонила Ирина: «Тебя ищут!». Мама брыкалась – но, честно говоря, недолго.[228]

Добавим, что Софронова успела опубликовать довольно лестную рецензию на сборник Василия Макаровича «Сельские жители» – ещё до знакомства с ним, но точно не за пару лет, а год в год. Рецензия вышла в первом номере «Знамени» за 1964 год под названием «Талант души». Работала Виктория Анатольевна редактором отдела прозы в журнале «Москва». В 1964-м и начались их отношения.

А что до того вечера в ЦДЛ, закончившегося в ресторане, то Виктория Софронова ещё запомнила, что Шукшин «странно переминался с ноги на ногу», пояснив: жмут новые туфли, купленные специально ради выступления в ЦДЛ. Символично! Эпоха сапог закончилась, и это тоже говорит о новом этапе в жизни Шукшина.

К слову, Василий Белов утверждал, что любимым анекдотом Шукшина был такой:

Сибирский мужик стоит у газетного щита, читает заголовки, перетаптывается, ярится, негодует вслух: «Ну, гады, ну, жмут! Ну, жмут, мерзавцы!». Милиционер кладёт сзади руку на плечо мужика: «А ну, пошли… Скажешь, кто тебя жмёт…» – «Да сапоги жмут! – обернулся и чуть не завизжал мужичок. – Так сжали – никакого терпенья». Милиционер убрал руку с плеча и пошёл прочь. «А я знаю, на кого ты подумал!» – крикнул мужик вдогонку.

Сапоги ему тоже стали жать. Вырос венецианский лауреат из них!

Осенью 1964-го Василий Макарович возил Викторию на Алтай, показывать матери. Прошло выездное мероприятие так себе: имело место, к сожалению, столкновение двух культур – пусть не «горячее», но несомненно конфронтационное. Это Шукшин привык одновременно жить и в условном «городе», и в условной «деревне», и это мерцание составляло, может быть, один из основных нервов его творчества… Вот что пишет сама Виктория Анатольевна про ту проездку:

Только мы сели в самолёт, который должен был приземлиться в Москве, – Вася весь внутренне подобрался, сосредоточился, ушёл в себя. В самолёте мы почти не говорили. Мрачные мысли не отпускали его до конца полёта. Так Василий Макарович Шукшин перелетал из одного мира в другой.[229]

Очень важное замечание про шукшинское «двоемирие»! С той или иной степенью лёгкости и внутреннего комфорта он мог одновременно существовать в обоих мирах. Его спутники – а особенно спутницы – к такому были неспособны. Может быть, за исключением Лидии Федосеевой… Не в этом ли её секрет?

Е.П.: Тут нельзя не упомянуть, что Виктория была дочерью литературного генерала из числа высшего комсостава – самого Анатолия Софронова! Редактор «Огонька», писатель, поэт, переводчик, драматург, сценарист, общественный деятель, журналист – а ещё Герой Социалистического Труда, лауреат двух Сталинских премий, кавалер трёх орденов Ленина, депутат, секретарь Союза писателей…

Софроновым написаны десятки песен, которые распевала вся страна. С ним работали композиторы Семён Заславский, Сигизмунд Кац, Юрий Милютин, Матвей Блантер. Песни на стихи Софронова в разные годы исполняли Владимир Бунчиков, Владимир Нечаев, Вадим Козин, Николай Рубан, Владимир Трошин, Ольга Воронец, Майя Кристалинская, Иосиф Кобзон, Нани Брегвадзе, Мария Кодряну. Его комедия «Стряпуха» была сыграна к 1960 году 4637 раз, а «Стряпуху замужем» поставил в Вахтанговском театре Рубен Симонов; в спектакле блистали Михаил Ульянов, Юрий Яковлев, Людмила Максакова, Николай Гриценко, Юлия Борисова. В телефильме «Стряпуха» (1966) отметились Владимир Высоцкий и Инна Чурикова. Его песня «Шумел сурово Брянский лес» стала гимном Брянской области. Хотите не хотите, а Анатолий Софронов был явлением.

Вот почему роман подающего надежды молодого писателя с дочкой «самого» многие тогда восприняли как часть продуманной стратегии… «Путь наверх»!

Однако мы никаких суждений на этот счёт выносить не станем. Любовь есть Божья тайна, Россия есть Россия, даже если она когда-то носила имя СССР.

Виктории Софроновой Шукшин писал из очередной киноэкспедиции – узнав о её решении оставить ребёнка – такие слова:

Ви-ка!!! Люба моя родная! …Что я тебе могу сказать! Назвать храброй – мало и скучно. Отчаянной – боюсь, ибо понимаю, что отчаяние – не доблесть, и в любую минуту отчаяние перейдёт в поступок совсем малодушный. И всё-таки, что же я скажу-то?! Спасибо, любимая моя, я помню, как мне легко с тобой, как хорошо и интересно… Милая, у меня такой «девятый вал» нежности. А нежности я всегда стыдился. Ну, расскажи мне что-нибудь сама, я люблю ВАС, мой милый дружок.[230]

Тут искренние чувства! Искреннее желание стать отцом!

А вот с отцом Виктории, Анатолием Софроновым, отношения у Шукшина – не сложились. Вернее, их практически не было: из мемуаров нам известно ровно об одной их встрече, закончившейся ничем. В жизнь дочери (ей за тридцать, была уже замужем раньше) советский литгенерал не вмешивался. Так что положением практически «члена семьи» Софронова Шукшин никак не воспользовался.

М.Г.: Да и самой семьи с Викторией – не получилось. Софронова вспоминала:

Жили мы вместе, но Вася часто был в разъездах, на съёмках. Когда приезжал, к нам приходили его друзья: оператор Саша Саранцев, Вася Белов. Мы всё спорили. Я и мама защищали советскую власть, а Вася ругал. У него же отец был репрессирован. И он вообще очень отличался от всех. В шкафу, например, у него стояла иконка. Я Шукшина очень любила. А он был ревнив. Однажды даже подрался с Саранцевым из-за того, что тот, прощаясь, меня поцеловал.[231]

После их расставания Шукшин виделся с дочерью не слишком часто. Но, как пишет Софронова, «на Катин день рождения он приходил всегда, когда мог. Когда не мог, приходили его открытки или телеграммы»[232]. При этом официально удочерил Катю не сразу, а только в 1972 году, лишь за два года до смерти.

Е.П.: Расставание-то расставанием, но… Когда Шукшин уже был женат на Федосеевой – к Виктории Анатольевне он захаживать продолжал. Их дочь Екатерина на вопрос журналиста «Ваши родители были вместе всего два года?» отвечала так:

Жизнь не всегда укладывается в арифметические расчёты: «пришёл – ушёл». Если бы всё было так просто… Приходил, уходил, опять приходил. Всегда неожиданно, без звонка, забирал маму, потом мама уходила, потом опять уходил-приходил… И так много лет. Что-то вроде пыточной… Выросши, но не повзрослев, я спрашивала маму: «Что ж ты терпела?». Она один раз ответила: «Когда приходил – всё остальное забывала». Несколько раз, правда, пыталась прекратить эти мучительные отношения. …Отец не отпускал – и она не могла освободиться.[233]

При этом ни от Виктории Анатольевны, ни от Екатерины Васильевны плохих слов о Шукшине мы не слышали. Ровно наоборот.

М.Г.: Вот и Лидия Федосеева-Шукшина, вспоминая о том, как начался их роман, признаётся:

Правильно говорят – от ненависти до любви один шаг. Иногда этот шаг превращается в долгий путь. И я этот путь прошла. Во время съёмок «Какое оно, море?» он был несвободен – но он ещё со времён учёбы во ВГИКе никогда не был свободен. Репутация у него в этом плане была не самой лучшей. Но мне уже было всё равно – я знала, что ни с кем не хочу никаких отношений, кроме него.[234]

Е.П.: Эх, Василий Макарович! Знал он какой-то тайный ключик к женским сердцам!

Но давайте лучше о его прозе. Вот тут он совершенно точно не изменял – своему предназначению, самому себе. В описываемый период, то есть в середине шестидесятых, Шукшин как писатель был связан с «Новым миром». Хотя как – связан? С Твардовским чаёв не гонял. Был для него, думаю, всего лишь одним из многих хороших писателей (а других, как считал Твардовский, журнал не публиковал). Какой-то внутренней близости у них – не было.

М.Г.: Наверное, и быть не могло. Вот характерный эпизод из воспоминаний Василия Белова, бывшего некоторое время тоже «новомировским автором», о беседе с Твардовским:

Мы говорили тогда о положении крестьянства. Моя позиция была вполне радикальна: надо устранить советское крепостное право и дать паспорта всем колхозникам. Александр Трифонович вдруг поднялся из-за стола во весь свой богатырский рост. Он вышел на середину кабинета и широко развёл руками:

– Так ведь разбегутся же все![235]

Шукшин и Белов, «разбежавшиеся» из деревень не без труда, вряд ли могли разделить пафос Твардовского.

Тем не менее, Шукшин в «Новом мире» публиковался с радостью. Он понимал, что внимание аудитории, прежде всего той самой, «прогрессивной», столичной, к которой он, может, и относился с подозрением, но к которой (особенно первое время) страстно тянулся, именно на стороне «Нового мира», а никак не «Октября».

Попал он в журнал при посредничестве знаменитого писателя, лауреата Сталинской премии, будущего эмигранта и диссидента Виктора Платоновича Некрасова. Некрасов, судя по всем воспоминаниям, был хорошим, добрым, щедрым человеком, увлекающимся новыми идеями и новыми именами. (А что выпить любил – так, прямо скажем, их с Шукшиным это могло только сблизить.) Помог он и Шукшину с «Новым миром». Вот как рассказывал об этом сам Некрасов:

Отправил в «Новый мир» Асе Берзер, от неё всё зависело в этом журнале. Повесть она прочла, увидела, что парень кое-что может, но для печати не взяла (кажется, это были «Любавины»), попросила, если есть, принести рассказы. Вася принёс. Ася прочла и тут же дала в номер. Так родился писатель Шукшин.[236]

Е.П.: Анна Самойловна Берзер была замечательным редактором, как говорится – сейчас таких нет.

Её рука прикасалась к текстам как орудие высшей справедливости, это была такая редакторская школа: оставлять только абсолютное,[237]

– вспоминала Анну Самойловну добрым словом Людмила Петрушевская. Многих Берзер открыла (например, Солженицына), многим помогла, хотя, конечно, «всё решал» в журнале – только Твардовский. В.Гроссман, Ю.Домбровский, В.Некрасов, В.Сёмин, Г.Владимов, В.Войнович, Ф.Искандер – Шукшин оказался в хорошей компании.

Однако после публикации в «Новом мире» двух циклов рассказов («Они с Катуни» – 1963, № 2, и «Рассказы» – 1964, № 11) писатель не печатается на страницах этого журнала в течение двух с лишним лет. 1965–1966 гг. – это вообще период заметного охлаждения отношений Шукшина со столичными изданиями. Отвергнутый «Новым миром» роман «Любавины» он публикует в журнале «Сибирские огни», там же в 1966 году появляется цикл «Три рассказа». И только в начале 1967 года начинается следующий этап сотрудничества Шукшина с «Новым миром». Пойдут уже иные по всем статьям рассказы, многие из них – вершинные для шукшинской прозы.

М.Г.: Но важно то, что рассказы, опубликованные в «Новом мире» в 1964 году, «Стёпка» и «Змеиный яд», носят переходный характер. В них много обобщающего, отходящего от «моментальных снимков» действительности, которых в «Сельских жителях» хватало. Характер героев тут не исчерпывается понятиями «городской» или «деревенский», тут всё сложнее. Рассказ «Стёпка», например, можно считать первым рассказом о легендарных шукшинских «чудиках». И, кстати, именно на «Стёпку» набросились критики (правда, уже после выхода фильма «Ваш сын и брат», в сценарии которого использован этот текст; фильм снимался в 1965 году).

Василий Макарович первоначально хотел назвать рассказ просто «Дурак». Стёпка и верно дурак – с житейской точки зрения. Но Шукшин имел в виду, думаю, иное: как отмечает шукшиновед Павел Глушаков, слово это здесь

…не несёт никакого бранного значения, а скорее актуализирует мотивы досады и горести за судьбу «непутёвого», то есть сбившегося с пути героя, симпатичного автору (это откликнется потом в повести-сказке «До третьих петухов»).[238]

Е.П.: Критики, ругавшие Шукшина, опасались, что Стёпка и зарезать может. Мол, нечего уркам симпатизировать. На эту критику Василий Макарович откликнулся одним из своих программных текстов. Как будто пытался что-то доказать себе самому, хотя вещи говорил меж тем важные для всех. Не только для зрителей-читателей, но вообще для всех, живущих в нашей стране.

Что я хотел?.. Вот сейчас начнётся тягомотина: что я хотел сказать своим Степаном в рассказе и фильме. Ничего не хотел. Я люблю его. Он, конечно, дурак, что не досидел три месяца и сбежал. Не сбежал снова воровать и грабить. Пришёл открыто в свою деревню, чтобы вдохнуть запах родной земли, повидать отца с матерью. Я такого дурака – люблю. Могуч и властен зов Родины, откликнулась русская душа на этот зов – и он пошёл. Не надо бояться, что он «пырнёт ножом» и, «кривя рот, поёт блатные песенки…». Вот сказал: не надо бояться. А как докажешь? Ведь сидел? Сидел. Но всё равно бояться не надо. Я хотел показать это – что не надо бояться – в том, как он пришёл, как встретился с отцом, как рад видеть родных, как хотел устроить им праздник, как сам пляшет, как уберёг от того, чтоб тут не сломать этот праздник, и как больно ему, что всё равно это не праздник вышел…[239]

Праздник, праздник нужен русскому человеку, задавленному буднями! И то, что будни эти тюремные, лагерные, – это только художественное заострение. Любые будни таковы. А праздники на нашей улице так редки – что во времена Шукшина, что сегодня…

М.Г.: А в общем по тексту Шукшина видно, что критика всё же задевает его за живое и к ней он пока не привык. Кстати, ответом на такие разного рода нападки можно считать рассказ – практически фельетон, – который так и называется: «Критики». Он был опубликован в том же 1964 году в журнале «Искусство кино».

Е.П.: Если это и фельетон, то довольно горький.

Пенсионер Тимофей Новооскольцев, бывший плотник, жёстко критикует фильмы, причём не очень разбираясь в них (он ещё и глух, ничего не слышит из сказанного на экране). Суждения его – комичны. Но какая-то правда за всем этим стоит! Только что́ это за правда?

– Они понимают, а мы с тобой не понимаем! – громко заговорил он. – Ты, говорят, дурак, дедушка! Ты ничего в жизни не понимаешь. А они понимают! Денег много?! – Дед уже кричал. – Если и много, то не подымай нос! А я честно всю жизнь горбатился!.. И я же теперь сиди помалкивай. А ты сроду топора в руках не держал![240]

Признавать полностью правоту этого любителя кино и выпивохи Шукшину как киношнику не с руки. Но и отвергнуть жизненную правду как важнейший критерий искусства он тоже не может. Опять же: где границы, за которыми правда превращается в демагогию? Серьёзнейший для Шукшина вопрос! Есть, думаю, в образе плотника-максималиста и элементы самопародии, на которую Шукшин всегда был мастер.

М.Г.: Совсем не случаен этот рассказ! И, думаю, сильно раньше он написан быть не мог: Шукшин тут стремительно уходит от некоторой прямолинейности «Сельских жителей».

Ещё одним свидетельством того, что 1964–1965 годы стали для Шукшина переломными, можно считать публикацию романа «Любавины».

Е.П.: Вернее, его первой части, именуемой «первая книга».

М.Г.: Ну, а второй-то, по сути, и не было.

«Вторая книга» была опубликована только в 1987 году. Степень дописанности, законченности этой части романа – непонятна.

Существует версия, что причиной поздней публикации стал… пропавший титульный лист. Лев Аннинский так пишет об этом в комментарии к роману:

Архив В.М.Шукшина при переездах его не всегда сохранялся в идеальном порядке; вышло так, что титульный лист, на котором стояло «Любавины. Книга вторая», затерялся, а может быть, и нарочно был положен автором отдельно. Без титульного листа рукопись, где действовали герои со знакомыми фамилиями и попадались куски, знакомые по прежним публикациям, казалась – при беглом просмотре – одним из черновых вариантов этих старых вещей. Прошло время, титульный лист обнаружился, «нашёл» своё место во главе рукописи, – и тогда стало ясно, что в архиве лежит вчерне законченная рукопись романа.[241]

Впрочем, как справедливо замечает Аннинский:

Вторая книга «Любавиных», конечно же, была бы найдена в архиве В.М.Шукшина намного раньше, если бы… её искали, если бы о ней было известно, если бы, скажем, Шукшин в своё время предлагал её редакциям, вообще как-то говорил бы о ней. Но он редакциям её не предлагал и вообще о ней помалкивал. Потому её и не искали.[242]

Да и Шукшин, при первой публикации пометивший текст «книга первая», при перепечатках эту пометку снял. Мол – всё, роман закончен.

О датировке «второй книги» «Любавиных» недавно вышла статья Евгения Обухова в «Новом мире», где автор предположил, что, возможно, «вторая книга» была закончена практически сразу после первой, то есть в самом начале шестидесятых.[243] В общем, почему бы и нет?

Е.П.: Да что мы зациклились на второй книге? Ведь и первая выглядит вполне завершённым произведением. И очень непростым. Принято считать этот роман творческой неудачей Шукшина, признаком его «болезни роста» (на «Любавиных» как раз, дескать, и закончившейся), но сам Василий Макарович в авторском вступлении к публикации в газете «Литературная Россия» (где была напечатана глава из романа) так описывал свою задачу:

Мне хотелось рассказать об одной крепкой сибирской семье, которая силой напластования частнособственнических инстинктов была вовлечена в прямую и открытую борьбу с Новым, с новым предложением организовать жизнь иначе. И она погибла. Семья Любавиных. Вся. Иначе не могло быть. За мальчиком, который победил их, пролетарским посланцем, стоял класс, более культурный, думающий, взваливший на свои плечи заботу о судьбе страны.[244]

Прямо какие-то сибирские «Будденброки»!

Фильм, поставленный по книге в 1971 году (не Шукшиным), так и называется – «Конец Любавиных». Леонид Головня сделал фильм вот о чём, цитирую аннотацию:

О ликвидации банды, созданной членами кулацкой семьи Любавиных в первые годы советской власти в Сибири.

У Шукшина в романе – главное уж точно не это.

«Любавины» – роман-размышление о сибирской деревне, о сибирском характере. Можно ли было устоять перед чужаками? Образовать свою, сибирскую, крестьянскую утопию? Что было бы, если б Любавины – победили?

Время действия тут достаточно условно. В деревне, где живут персонажи, якобы двадцатые годы, а столкновение по жёсткости такое же, как в начале тридцатых. С одной стороны, Шукшин маскировался: про коллективизацию ему написать бы тогда не дали, а о временах НЭПа – можно было. Да и влияние на жизнь недавно отгремевшей Гражданской войны в эти годы было действительно велико, о ней тоже можно было писать (целая традиция имелась, тот же «Тихий Дон»). С другой стороны, обострить противоречия нужно было Шукшину для решения художественной задачи.

М.Г.: Кстати, в романе, законченном в целом в начале шестидесятых, то есть вместе с первыми рассказами, много отсылок к действительно существующим реалиям. Герои тут уж действительно «взяты из жизни» (за что иной раз простодушно хвалят поздние вещи Василия Макаровича, хитро и сложно устроенные). Да, потом Шукшин будет больше обобщать, глубже и сложнее типизировать… А здесь и мать угадывается, и односельчане, и само место действия. Кстати, как считают краеведы, Любавины действительно жили в Сростках. Их настоящая фамилия – Петровы, а Любавины – это прозвище, которое они получили по имени матери Любы, а по-деревенски – Любавы… Дом Любавиных стоял в Сростках на Куделькиной горе (район дома матери Шукшина).

Е.П.: Закончил Шукшин книгу в 1961-м – но опубликовал лишь 4 года спустя. Журналы, в которых он уже был желанным гостем с рассказами, романом не заинтересовались. Ни «Октябрь» (хотя, как помним, Кочетов говорил о «большой прозе» Василия Макаровича, что называется, предвкушая), ни «Новый мир».

Более того, «Любавиных» отверг даже журнал «Москва», рангом, что называется, пониже (хотя и со своими особенностями: «Мастера и Маргариту» напечатают ведь именно там). Характерна аргументация внутреннего рецензента Льва Линькова: зачем автор столь ярко выписал этих вражин, кулаков? Следовало больше души вложить в приезжих, посланцев советской власти! Коммунистов-комсомольцев, работников сельсовета в романе – явный недостаток, зато варваризмов-вульгаризмов и кровищи – переизбыток. Лучше бы наоборот. Однако рассказы Шукшина «Москва» (в котором, напомним, работала шукшинская подруга Виктория Софронова!) печатать продолжала.

М.Г.: Хорошо, что хоть «Сибирские огни» роман опубликовали! Да и то ведь – со скрипом и исправлениями…

Шукшин уже готов был забрать роман и оттуда – он писал своему редактору Николаю Яновскому, имея в виду и других внутренних рецензентов «СибОгней»:

И неужели это действительно так важно, что в деревне (нам с Вами двоим известно) живут ещё люди с фамилиями из романа? Ну? И что? Смею тебя уверить: они наши книжки не читают, ибо им часто и часто – неинтересно. Господи, когда же мы почувствуем, что ведь это нужно – чтоб нас читали.

Как будто трудно исправить некоторые неточности в смысле времени – раз плюнуть! Но ведь тут и одно и другое – и «стиль», и «фамилии» – да всё: карандаш! Увольте. Простите.

Николай Николаевич! Прошу наш договор перечеркнуть, – я в тех размерах исправления, какие предлагает редакция, <делать> не согласен. Смалодушничал, простите, – согласился. Не надо всего этого. Я начну исправлять – угодничать: кому это надо?[245]

Всё же договорились – и «Любавины» вышли сразу в четырёх (!) номерах «СибОгней». И почти сразу, в том же 1965 году (работа шла параллельно), в издательстве «Советский писатель». Не бог весть какой тираж – 30 тысяч экземпляров. Через семь лет, ещё при жизни Василия Макаровича, книгу переиздали в Карелии – тиражом уже 100 тысяч.

Рецензии появились как положено, Шукшина рецензировали уже активно, – но были они какие-то сдержанные, если не сказать кислые. Неожиданно досталось Шукшину, хоть и вскользь, от самого академика Виноградова (в обзорной статье о, как сейчас бы сказали, трендах современной прозы) – за обилие вульгаризмов и диалектизмов…

Добавлю ещё немного загадочности в историю о продолжении «Любавиных». Шукшин в 1967 году говорил:

Думаю года через два приступить к написанию второй части романа «Любавины», в которой хочу рассказать о трагической судьбе главного героя – Егора Любавина, моего земляка-алтайца. Главная мысль романа – куда может завести судьба сильного и волевого мужика, изгнанного из общества, в которое ему нет возврата. Егор Любавин оказывается в стане врагов – остатков армии барона Унгерна, которая осела в пограничной области Алтая, где существовала почти до начала тридцатых годов. Он оказывается среди тех, кто душой предан своей русской земле и не может уйти за кордон, а вернуться нельзя – ждёт суровая расплата народа. Вот эта-то трагедия русского человека, оказавшегося на рубеже двух разных эпох, и ляжет в основу будущего романа.[246]

Е.П.: Но заметьте, что именно эту часть, именно что «вторую книгу» с точки зрения хронологии повествования, Шукшин – не написал. Лев Аннинский и другие говорят про написанную «третью», по логике, часть – про пятидесятые, про целину, про «социалистическую новь», которую, повторим, автор публиковать не стал…

После выхода «Любавиных» Василий Макарович с гонорара купил матери дом. Так что квартира в Москве и новый дом в Сростках появились почти одновременно. Мария Сергеевна прожила в нём с 1965-го по 1972 год. И сам Василий Макарович там гостил, нередко с друзьями. Писал в большой комнате, как вспоминала мать, ночи напролёт. Теперь в доме музей, в нём бывали тысячи людей!.. Так что польза от «Любавиных» точно была, не сочтите за неловкую шутку. Но всё же видно, видно, что Шукшин ещё только в начале пути. А ведь жить ему оставалось меньше десяти лет…