М.Г.: Для Шукшина 1967 год стал во многом переломным. Начинался последний этап его жизни, отмеченный абсолютными победами – и в литературе, и в кино. Ему нет ещё и сорока, и дали открываются впереди – необъятные и светлые, хоть в карьерном, хоть в творческом смысле. Хотя пока что он не «дотягивает» до славы однокурсника Андрея Тарковского, получившего в 1962-м «Золотого льва святого Марка» на Международном фестивале в Венеции за «Иваново детство» и заканчивающего как раз в это время «Андрея Рублёва». Впрочем, «Рублёв» Шукшину не нравился. Но слава Тарковского – очень даже нравилась.
Весной 1967 года Шукшин, наконец, побывал на Алтае не набегом, а погостил основательно. Повидался с матерью. Пообщался с местными журналистами. Можно сказать, отдохнул – хотя отдых был своеобразный, «шукшинский»: мать сетовала, что ему нет ни секунды покоя…
Он дважды встречался с учащимися сростинской школы, ещё – с коллективом и читателями Бийской центральной библиотеки, ещё – с жителями Сросток и посёлка Лесной… И даже поучаствовал в документальном фильме о Бийске местной студии телевидения.
Кстати, участие Шукшина в скромном документальном фильме маленькой, глубоко провинциальной студии (даже не краевого уровня) не было «кратким появлением знаменитости». Популярный актёр, автор нескольких фильмов и книг пахал по-настоящему! Алтайский журналист Фёдор Клиндухов вспоминал:
Работал Василий Макарович в течение всего месячного съёмочного периода профессионально. Каждый день, рано утром, я приезжал за ним в Сростки, и он, всегда собранный, в рабочем настроении, садился в машину. Не было такого дня, чтобы он сказал: «Сегодня я не могу». Хотя и имел на это полное право – работал он для телевидения, можно сказать, на общественных началах. Для него невозможным было отказать в помощи, раз это нужно, раз об этом просят.
На съёмках он был немногословен, не вмешивался ни в режиссуру, ни во что другое. Мы не чувствовали давления его авторитета. Больше того, он стеснялся своего авторитета. Как-то он рассказывал мне о родственнике – шофёре, который просил помочь вернуть из ГАИ удостоверение водителя: «А я не мог себя пересилить. Знал, что его профессия кормит его семью, а вот помочь не мог. Мне стыдно просить».[270]
Какая-то непредставимая для сегодняшнего дня ситуация – участие звезды в локальной документалке! А для местных журналистов он уже безусловная звезда, и, как можно понять, Шукшин хоть и не задаётся, но отнюдь не против такого звёздного статуса.
Е.П.: Шукшин приехал на Алтай важной персоной: с командировкой от самой главной советской газеты – «Правда» – для работы над статьёй о причинах ухода молодёжи из села.
От этой поездки остался черновик, изданный после его смерти. Как и всегда в шукшинской публицистике, здесь много довольно пафосных рассуждений; в частности, об отрыве современного русского человека от почвы и малой родины. Как будто публицистика выкачивала, забирала весь пафос Шукшина – что, несомненно, шло на пользу его прозе. Но зато есть яркие картины:
Облака поредели, видно землю. Я смотрю вниз и думаю уже о том, как наши предки шли вот по этим местам. Шли годами, останавливались зимовать, выходили замуж по дороге, рожали. До чего упорный был народ! Ну вот ведь она, земля, останавливайся, руби избу, паши. Нет, шли дальше и дальше, пока в океан не упёрлись, тогда остановились. А ведь это не кубанские степи и не Крым, это Сибирь-матушка, она «шуток не понимает». <…> Лететь надоело. Как они по два-три года добирались до мест своих поселений! Впрочем, наверно, это становилось образом жизни – в пути. У меня отец – Макар, я где-то прочитал, что Макар – это путевой.
«Правда» статью своего корреспондента не напечатала. Исследователи считают:
…поводом для отказа вполне могло стать несоответствие писательских наблюдений и размышлений первоначальному заданию. По Шукшину, уход молодёжи из села – процесс естественный, неизбежный, хотя и не лишённый некоторого драматизма. Забвение «извечной крестьянской любви к земле», преодоление «тяги к ней» превращают русских в нацию кочевников, перечёркивают для человека возможность настоящего возвращения и воскрешения» Судьбы Ивана Любавина, Ольги Фонякиной, Егора Прокудина и многих других шукшинских героев убедительно доказывают это положение.[271]
Представляется, что на Алтае самым важным для шукшинской последующей работы стало выступление в Бийской воспитательно-трудовой колонии для несовершеннолетних правонарушителей. Организаторы вспоминают:
Он стоял за трибуной, такой простой, реальный и в то же время предельно загадочный. Зоркий, проницательный взгляд глубоко посаженных глаз, крутой лоб, удивительно лаконичная, доходчивая и захватывающе интересная речь – вот что подчиняло слушателей.[272]
Это всё, конечно, сплошные красивости, но вот чему, кажется, действительно можно верить: по словам организатора встречи Анастасии Пряхиной, проработавшей с малолетними з/к много десятилетий, на встрече Шукшин очень заинтересованно расспрашивал их, почему они здесь, кто их родители, рассказывал о себе, как сам жил и воспитывался без отца. И ещё одно свидетельство:
Мать Василия Макаровича, Мария Сергеевна, говорила о том, что сын её, вернувшись из колонии, был очень взволнован. «Очень переживал Вася! Я ему говорю: блинчиков поешь. А он молчит и всё курит…»
М.Г.: Но – не колониями едиными: в 1967-м Шукшин побывал в Югославии и на Кубе (а до этого, в 1966-м, в Польше). Куба и Югославия – это уже показатель принадлежности к какой-никакой, но элите.
За границей Шукшин не раз бывал и потом – статус его рос. Отказываться от поездок за железный занавес было тогда как-то не принято. К тому же вряд ли Запад был любопытному сибиряку столь уж антипатичен. Василий Макарович ездил туда отнюдь не из-под палки. Но в чём-то прав киновед Валерий Фомин:
Шукшин был человеком работы, он каждую минуту или писал, или думал, или делал какую-то другую работу – он был просто пахарь, а за границей состояние было просто нерабочим. Да, он видел, что там высокая социалка, но в рассказах у него прежде всего мелькало, как некоторые наши люди бегают по их магазинам и преклоняются перед шмотками.[273]
Такая «заграница» точно была не для него! Никакого преклонения перед Западом (в отличие от многих коллег) он, само собой, не испытывал. Мне кажется, для него это был отдельный мир, с нашим – малосмешиваемый. Но представить его эмигрантом – ей-богу, решительно невозможно.
Е.П.: Вернёмся лучше к статье для «Правды», ради написания которой Шукшин и был в Сростки командирован; к той самой статье, которая в главной партийной газете так и не появилась. В сохранившемся черновике, который можно рассматривать как почти законченное эссе (хоть и оборванное на полуслове; текст опубликован в 1979 году, озаглавлен по первой фразе черновика – «Только это не будет экономическая статья…»), можно найти не только очень здравые, толковые мысли – и про город, и про деревню, и про молодёжь (которая уходит из села), и про благосостояние (которое растёт). Сегодня прямо поражает, что высказывается Шукшин местами в каком-то не очень свойственном для него в публицистике игривом духе. Будто озвучивает персонажа своего же фильма. Поэтому, наверное, и не состоялся его альянс с «Правдой», что повествование даже стилистически пошло куда-то «не туда».
Интересно, кстати, как он отчитался за полученные 150 рублей. Сумма эта упоминается в эссе; немаленькая по тем временам, прямо скажем! Да ещё, если верить Шукшину, 50 рублей из них он умудрился потерять в магазине Бийска при весьма комических обстоятельствах. Судя по написанному им, он вдруг увидел под ногами зелёную бумажку, огромного тогда номинала:
– Хорошо живёте, земляки! – говорю громко и весело.
На меня оглянулись.
– Кто же такими бумажками швыряется?
Какое тут волнение началось! Это ведь не тройка, не пятёрка – 50 рублей, полмесяца работать надо. А хозяина бумажки нет. Решили положить на видное место на прилавке.
– Сейчас прибежит кто-нибудь, – сказала продавщица.
Долго ещё рассуждали в очереди о находке.
Я вышел из магазина в приятнейшем расположении духа. Подходил уже к автобусу, как вдруг меня точно жаром охватило: я вспомнил, что точно таких три бумажки получал в бухгалтерии. Одну разменял ещё в Москве, две были в кармане. Сунулся в карман – одна. Туда-сюда – одна. Моя была бумажка-то! Ах, мать твою так-то! Моя бумажка-то. Под сердцем даже как-то зазвенело от горя. Первый порыв был – пойти и сказать: «Товарищи, моя бумажка-то. Я их три получал, одну в Москве разменял, две оставалось, а теперь вот, видите, одна». Но только представил, как я огорошу всех этим заявлением, как подумают некоторые: «Конечно, раз хозяина не нашлось, он и решил прикарманить. Возьмёт, сядет и уедет. А потом хозяин прибежит».
Нет уж, чёрт с ней. Не пересилить себя, не протянуть руку, чтобы взять эту проклятую бумажку. Могут ещё и не отдать. Подожди, скажут, может, кто-нибудь придёт за ней.
И поматерил же я себя! Полпути, наверно, материл. Та зелёная дурочка, если к ней ещё добавить другие, могла бы устроить дома лишний праздник. Потом стал успокаивать себя. «Ну и что? Эка потеря! Люди руки, ноги теряют, а тут бумажка вшивая».
Помаленьку успокоился.
М.Г.: Кстати, в художественном смысле это место в незаконченном сочинении – самое интересное. Сюжет мало того что «зощенковский», но ещё и повторяет коллизии рассказа «Чудик», написанного Василием Макаровичем в том же 1967 году.
А начался его 1967 год – со Степана Разина. 1 января в барнаульской газете «Молодёжь Алтая» была напечатана беседа Шукшина с В.Баулиным:
Последнее время я отдал немало сил и труда знакомству с архивными документами, посвящёнными восстанию Разина, причинам его поражения, страницам сложной и во многом противоречивой жизни Степана. Я поставил перед собой задачу: воссоздать образ Разина таким, каким он был на самом деле. <…>
Каким я вижу Разина на экране? По сохранившимся документам и отзывам свидетелей, представляю его умным и одарённым – недаром он был послом войска Донского. Вместе с тем поражают противоречия в его характере. Действительно, когда восстание было на самом подъёме, Разин внезапно оставил своё войско и уехал на Дон – поднимать казаков. Чем было вызвано такое решение? На мой взгляд, трагедия Разина заключалась в том, что у него не было твёрдой веры в силы восставших.
Мне хочется в новом фильме отразить минувшие события достоверно и реалистично, быть верным во всём – в большом и малом. Если позволят здоровье и силы, надеюсь сам сыграть в фильме Степана Разина.[274]
Первый бой, в 1967 году, Шукшин проиграл. Может быть, потому, что не рассчитал свои силы. Подготовился неважно. Был отчасти самонадеян. А может быть, стена была заведомо непреодолима. Здесь вспоминается Тарковский, который добивался разрешения на съёмку некоторых своих фильмов через Политбюро ЦК КПСС…
Хотя начиналось всё очень хорошо. Такое ощущение, что Шукшин решил одолеть эту идеологическую гору на набранной ранее скорости. Вот пошёл-пошёл-пошёл его грузовичок вверх… но потом остановился и покатился вниз. Задним ходом.
Шукшин очень быстро написал сценарий, представил его на студию. И обсуждение сценария было вполне мирным, тем более что Шукшин, в отличие от сокурсника Тарковского, не дерзил, к своим старшим (по положению, да и, как правило, по годам) коллегам не придирался. Услышал даже комплименты в свой адрес. Ничто не предвещало беды… Студия, в общем, его замыслы одобрила.
Как свидетельство этого – письмо, датированное 2 октября, от руководства студии им. Горького зампреду председателя Кинокомитета Баскакову – направляем, мол, вам сценарий для включения в план.
Вот тут и началось – пошли отзывы экспертов. Были положительные – от легендарного Алексея Каплера, от доктора исторических наук Сигурда Шмидта (сына легендарного полярника). Но негативных было больше. И ведь нельзя сказать, что сценарий Шукшина (а речь идёт, подчеркнём, именно о рассмотрении сценария, отнюдь не всей «идеи» фильма!) смешивали с грязью. Писали довольно мягко, интеллигентно. Но с однозначной оценкой. Вот цитаты:
«Жестокость – в нравах времён, но мучительство, да ещё смачно и любовно поданное, создаёт некий натуралистический перебор в сценарии».
«Я никак не могу “пережить” в этом сценарии описания зверств, хруста костей, потоков крови, порождённых самим Степаном Разиным».
«Не думаю, что автор будет доволен, если зрители отдадут свои эмоции, своё сочувствие царю и его приспешникам, объявившим розыск злодея и вора. А сейчас такая перспектива есть. Мне кажется, что этого допустить нельзя, а потому я настоятельно советую автору освободить сценарий от сцен, натуралистически и живописно рисующих жестокость Разина».
«В сценарии недостаточно чётко проявлена авторская концепция произведения… что же такое Разин и его движение? Трагедия безудержного садизма, фанатизма, стихийного бунтарства – или нечто более осознанное и потому не менее трагическое?»[275]
Сценарий был опубликован тогда же. Насколько он был «проходным»? Крамолу отыскать в нём сложно. Даже критики сценарной заявки кивали не на идеологическую ересь, а на страшный для советской культурной цензуры грех – на натурализм и жестокость. Впрочем, «инстанции» предъявляли претензии и чисто технические.
В итоге не взяли в работу – но и не уничтожили, не запретили… Всё это длилось до конца 1967 года и продолжилось в начале следующего.
Ивану Попову Шукшин писал 8 мая 1968 года – уже по результатам решения, причём писал даже без особой горечи:
Остановили – 1) историческая тема – сейчас лучше бы современность. 2) Дорого: 45 млн старых. 3) Слишком жесток Разин. Говорят, два года надо подождать. Пока суд да дело, сделаю сейчас современную картину, чёрт с ними, но борьба за «Разина» продолжается. Был тут «в верхах», говорят, поможем. Будете делать. Буду, конечно!
Шукшин, думаю, всё-таки верил в удачу – сигнал «стоп» ведь был далеко не окончательным. И был доволен, что [276]удалось опубликовать сценарий, первый опыт художественной работы на историческую тему. Сценарий и ему самому нравился, и специалисты его тоже хвалили. Очень похоже, что Шукшин был доволен, что сумел всё-таки «догнать» Тарковского с его «Андреем Рублёвым». Тоже ведь был у того «сценарий на историческую тему» – и тоже вызывал у киношного начальства неясные чувства. (Кстати, на студийном обсуждении Василий Макарович сценарий Тарковского упомянул неодобрительно – мол, народная жизнь там только фон, а для него ровно наоборот.) А что до помощи неких партийно-советских «верхов», то надежда на них была вполне в духе времени: частенько верхи и правда помогали, как, например, позже Тарковскому со «Сталкером». Но тут – не вышло…
Е.П.: И это вечная тема для дискуссии «Тарковский и Шукшин»: кто из них был не то чтобы милее, а как-то безопаснее для властей? «Социально близкий» (якобы) Шукшин или «эстет-интеллектуал» Тарковский? Тарковский, по крайней мере, мог помочь в контактах с Западом – стать фигурой напоказ. Шукшин был для широкой публики понятнее – и потому потенциально вреднее. Да и темы у него всё какие-то подозрительные, с «актуальной повесткой»… Власть бунтовать!
Так или не так, но факт остаётся фактом: «Рублёв» вышел[277], «Разин» – застрял. Пока, казалось, ненадолго…
М.Г.: В простое Шукшину находиться было просто физически невыносимо. Он продолжает активно писать, сниматься как актёр.
Среди прочего снялся он в глухо положенном на полку по подозрению в «сионизме» фильме Александра Аскольдова «Комиссар» по рассказу Василия Гроссмана «В городе Бердичеве». Причём когда фильм запрещали, Шукшин, пожалуй что, единственный сказал несколько слов в защиту этой выдающейся работы. Его роль была не очень большой, но, несомненно, выразительной. Как и сама речь.
Интересно прочитать сейчас воспоминания о работе с Шукшиным недавно ушедшего из жизни режиссёра Аскольдова. Дело тут даже не в самом фильме – кажется, Аскольдов приметил какие-то важные черты Шукшина как участника творческого процесса:
Мне нужен был замечательный мужик. Иду по коридору, идёт навстречу Шукшин. Я говорю: «Привет, Вась, сыграй у меня, роль маленькая». Он сказал: «Запри меня… Я прочитаю, когда кончу – постучу». Через какое-то время стук в дверь, я открыл, он какой-то такой взлохмаченный и говорит: «Слушай, я сыграю». А он очень упрямо выбирал роли, а тут – маленькая роль… <…>
Он был самым дисциплинированным, самым благородным во время съёмок.[278]
А вот как себя вёл, по воспоминаниям Аскольдова, Василий Макарович на обсуждении – вернее, на уничтожении фильма:
Шукшин сидел, просто сатанел, потом встал и сказал очень яркие полуцензурные слова: «Вы! Да вам не совестно? Мы корячились, пупки у нас развязались, мы думали, что мы о совести человеческой делаем картину… А вы – трусы, ничтожества». Шарахнул дверью и ушёл.[279]
Е.П.: Ещё в 1967–1968 годах Шукшин сыграл в «Журналисте» Сергея Герасимова, в положенном на полку фильме Марка Осепьяна «Три дня Виктора Чернышова», в ленте Игоря Шатрова «Мужской разговор»… Кроме «Журналиста», роли все и небольшие, и вполне стандартные. Мужественность. Выразительные взгляды. Немногословность. Да и в «Журналисте», по большому счёту, ничего особенного нет.
М.Г.: Вообще, складывается впечатление, что с какого-то периода Шукшина его актёрские работы в чужих фильмах перестают интересовать совершенно. Ну, сыграл и сыграл. То ли дело – свои собственные режиссёрские работы!
Следующим его фильмом стали «Странные люди».
Лента состоит из трёх новелл. По сути, это три короткометражки, объединённые, пожалуй, только тем, что они о сельских жителях. Даже в титрах предусмотрительно написано «Странные люди (три рассказа)» – «Братка», «Роковой выстрел», «Думы».
«Материала» на них пошло куда больше – тут и «Миль пардон, мадам!» (формально говоря, выросший из сценария новеллы «Роковой выстрел», но, возможно, история Броньки Пупкова придумывалась одновременно в двух вариантах), и «Стенька Разин», и «Чудик»… В общем, много чего. Может быть, слишком много.
…Деревенский парень Васька едет в Ялту, где давно живёт его старший брат (Евгений Евстигнеев). Брат разведён, однако обеспокоен тем, что ему «надо устраивать быт». Он берёт с собой Ваську в гости к одинокой женщине (Лидия Федосеева) с маленьким ребёнком (Маша Шукшина). Покатавшись на «канатке», Васька возвращается в деревню и неожиданно объявляет, что на Юге не был, а торчал в райцентре у дружка…
…В сибирскую деревню к пожилому охотнику Броньке приезжает компания молодёжи, чтобы поохотиться. Бронька отправляется с ними в тайгу, на прощание жена просит его «хоть на этот раз перетерпеть», а то ей «от людей проходу нет». И верно: охотник в который раз рассказывает заведомо неправдоподобную историю про то, как он должен был застрелить Гитлера из браунинга, но промазал! Плачет, выходит из себя.
…Деревенский парень Колька кажется землякам странным – всё время о чём-то непонятном думает, режет фигурки из дерева, мечтая создать изображение Стеньки Разина. Односельчане подсмеиваются над ним, однако старожил села дед Матвей уговаривает его продолжать заниматься своим делом, махнув рукой на пересуды…
Долго фильм делался и переделывался: сценарий написан в 1967-м, съёмки шли в 1968-м, фильм закончен в целом год спустя, а вышел – в 1970-м… Вдобавок ко всему Шукшин тяжело заболел, заработал воспаление лёгких (уснул на несколько часов от перенапряжения прямо на холодной земле). Доснимать «Странных людей» врачи разрешили Василию Макаровичу только в Ялте. Отсюда, как считают исследователи, и курортный акцент в первой короткометражке.
Е.П.: Пускай другие считают «Странных людей» творческой неудачей Шукшина. Я против.
Здесь всё гораздо тоньше, и неизвестно, чья это вина, что лента «рассыпается». Боюсь, что киноначальство, принимавшее фильм, уже привыкло к «старому» Шукшину-киношнику. А на пороге был уже «новый» кинорежиссёр. И «новый» Шукшин-писатель, который как раз только-только родился, свидетельством чему стала публикация рассказов в «Новом мире» именно в 1967-м. В «Странных людях» зрелый Шукшин как будто пародирует раннего Шукшина.
Это заметила критика, побранившая фильм, хоть и без особого напора. И даже киноведы негласно его считают самым слабым у Шукшина.
Да и сам Василий Макарович признавался, в характерной для него манере:
Фильм «Странные люди» не принёс мне удовлетворения. Я бы всерьёз, не сгоряча назвал бы его неудачей, если бы это не сделали другие.[280]
Оно и понятно – в 1970-м, когда фильм вышел, он давно перестал быть актуальным для автора, делающего всё уже иначе.
М.Г. Может быть, дело в том, что, снимая «Странных людей», Шукшин думал уже не об этом фильме, а о предстоящем, про Стеньку Разина?
Е.П.: Всё может быть. Тарковский, взявшись экранизировать «Пикник на обочине» Стругацких, всерьёз считал, что будущий «Сталкер» будет проходным в его кинобиографии.
Интересные подробности съёмочного процесса «Странных людей» приводит Владимир Коробов:
Во время перерывов на площадке и урывая часы от сна и отдыха во владимирской гостинице, он нередко беседовал о будущем фильме с Евгением Лебедевым, Всеволодом Санаевым, Юрием Скопом и другими участниками съёмочной группы «Странных людей», предполагая всех их занять на разные роли в «Разине». Между собой они даже стали называть себя разинцами… В киноромане, как известно, действуют и духовные лица, в том числе и значительного сана. Чтобы не ошибиться в деталях при воплощении этих персонажей на экране, Василий Макарович добился нескольких встреч и консультаций с митрополитом и некоторыми другими представителями высшего духовенства во Владимире, а затем и в Москве…[281]
Как бы то ни было, сегодня в «Странных людях» особенно ценишь моменты, с самой киноисторией (всеми тремя) связанные не прямо. Первый – песню «Миленький ты мой» в начале, исполняемую дуэтом Василия Макаровича и Лидии Николаевны. Это, как сказали бы сейчас, идеальный саундтрек ко всему шукшинскому кино. Ещё – интересно, что Шукшин снял старшую дочь Машу, а также Федосееву, беременную младшей дочерью Олей… И что впервые тут было произнесено слово, ставшее, кажется, вечным проклятием-штампом при обсуждении шукшинских рассказов, – «чудик». Дескать, это не про нас с вами писано, а про каких-то нелепых, хотя и трогательных, чудиков… Нет! Про вас, про нас с вами, господа! Про всех нас!
А самое главное, наверное, это то, что долгие годы помнил актёр, прозаик, сценарист Юрий Скоп (самодеятельный скульптор Колька из «Странных людей»), – то, как Шукшин режиссировал массовую сцену проводов в армию, в которой были заняты местные жители:
Макарыч яриться начал… Плёнка горит, а в результате – чепуха сплошная. Вот тогда и взлетел Макарыч на пригорок, чтобы все его видели, остановил яростным взмахом движение и как рявкнет:
– Вы што?! Русские или нет? Как своих отцов-то провожали?! Детей! Да как же это можно забыть? Вы што?! Вы вспомните! Ведь вот как, братцы…
И начал:
– Последний нонешний денёчек… – зычно, разливно, с грустцой и азартом бесшабашным, за всю массовку вложился в голос. Откуда что берётся? И вздохнула деревня, и прониклась песней… Когда расходились, сам слышал, как мужики и женщины толковали: «Вот уж спели так спели! Ах…»[282]
М.Г.: Снимались «Странные люди» во Владимирской области, в Суздальском районе, в селе с интересным названием Мордыш. Съёмки фильма стали важным событием в истории села, основанного аж в 1431 году.
Ребёнок сидел на травке, только-только начал ходить. Подошёл Шукшин, спросил, как звать его, и сказал: «Мы его будем снимать, только найдите ему ночную сорочку». А потом, когда снимались, всё говорил мне строго: «Мамаша, мамаша, уберите руку из кадра». Бойкий он был, в кожанке всё по селу ходил…[283]
– вспоминает мать тогдашнего младенца Василия Кузнецова. Гонорара малыша за пару съёмочных дней хватило на новое осеннее пальто матери!
С тех пор село пришло в упадок, даже школу закрыли, но местные жители (а их осталось около 500 человек) не сдаются – по примеру сростинцев, хотят развивать «шукшинский туризм»:
Мы мечтаем принимать людей, рассказывать о Шукшине, петь песни, угощать гостей его любимыми блюдами, самыми простыми – картошечка, грибочки, сало. Всё деревенское, натуральное.[284]
Но самое главное – почему мы и говорим об этом времени в творчестве Шукшина как пороговом, переломном или предпереломном – появились в печати рассказы «нового типа». Более сложные, более глубокие. В которых поступки и слова героя не определялись его социальным происхождением и вообще прямо не вытекали из его образа жизни. Это «Раскас», «Как помирал старик», «Вянет, пропадает», «Горе», «Думы» и несколько других. Классические, без которых не обходится ни одно собрание шукшинской прозы. Основной их массив был опубликован в двух номерах «Нового мира» – № 1 и № 9 за 1967 год. Мне тут особенно интересен рассказ про смерть старика Степана – вроде и традиционный по тематике для русской литературы, а вроде и необычный.
Вспомним, как сам Шукшин говорил о жанре, в котором достиг главных вершин:
Вот рассказы, какими они должны быть:
1. Рассказ-судьба.
2. Рассказ-характер.
3. Рассказ-исповедь.
…Самое мелкое, что может быть, – это рассказ-анекдот.
<…> Литература – это всё же жизнь души человеческой, никак не идеи, не соображения даже самого высокого нравственного порядка.[285]
Такие рассказы – судьба, характер, исповедь (куда реже рассказ-анекдот, но с глубоким, тайным иной раз смыслом) – теперь будут появляться у Василия Макаровича с потрясающей регулярностью.
Е.П.: В зрелых рассказах, которые начались именно с этой поры, Шукшин будто прорвался сквозь поверхностное жизнеподобие. И пошли открытия за открытиями. Для читателей – но как будто и для автора тоже.
Великая русская смеховая культура была одним из его открытий. Вот рассказ «Раскас», который я считаю без малого гениальным. Он весь построен по законам сказки. Начиная с названия – в нём слышится корень «сказ». А что в просторечном употреблении, так потому, что сама история и её герои таковы – не пафосны, не умеют изъясняться высоким стилем. Герой – Иван. В начале – зачин. Да и потом всё по-сказочному. Возвращение Ивана из дальнего путешествия. Открытие тайны. Похищение красавицы-жены. Горе, раздумье, потом – принятие решения.
Но вот то, что герой-Иван не седлает коня, или хотя бы свою машину (он же шофёр, то есть всадник, если обратить старину в новые реалии), а садится писать дурацкий текст в газету, – это и есть глубокое прозрение Василия Макаровича. Выдохлись Иваны. Не страшны врагам, а даже смешны. Горько, горько от этого и автору, и нам. На пути его – не сказочные злодеи, а всякая мелочь ползучая из редакции, которая понять его не хочет и не может. И помощи от неё не дождёшься. «И не друг, и не враг, а так», – пел Высоцкий.
Ну и что остаётся? Известно что. Вот финал:
Он направился прямиком в чайную. Там взял «полкило» водки, выпил сразу, не закусывая, и пошёл домой – в мрак и пустоту. Шёл, засунув руки в карманы, не глядел по сторонам. Всё как-то не наступало желанное равновесие в душе его. Он шёл и молча плакал. Встречные люди удивлённо смотрели на него… А он шёл и плакал. И ему было не стыдно. Он устал.[286]
И если Иван Петин – дурак, то и мы дураки такие же!
М.Г.: Вот что ещё бросается в глаза: в новых рассказах Шукшина очень много обращений к культуре в разных её проявлениях. От самопальных текстов до «профессиональных носителей», вроде редакционных работников в «Раскасе» или старичка из рассказа «Случай в ресторане». Плюс зримые знаки культуры, появляющиеся там и тут. Исследователи говорят даже о «постмодернизме», «интертекстуальности» этих шукшинских вещей. Тот же «Раскас», играющий с каноном, даёт для этого все основания. Почему и кажется, что эти рассказы «пороговые» – стремительно растущий Шукшин подводит итоги своего глубокого освоения всех культурных пластов.
В этот период своей жизни он по-прежнему много читает. В том числе, кстати, и запрещённую, так называемую «диссидентскую литературу» – самиздат и тамиздат. Будет читать запрещённое и дальше, но, скажем так, без особого увлечения – а просто потому, что читает Василий Макарович, кажется, вообще всё, с упоением, как в юности… Смотрит новейшее отечественное и западное кино – имеет возможность. Общается и с интеллектуалами, и с простым людом.
Однако Василий Макарович пошёл гораздо дальше – и от этих рассказов, построенных сложно, но, так сказать, «вокруг культуры», перешёл к последним своим текстам, наполненным поэтикой мифов: и традиционных, и современных…