М.Г.: Говоря о вгиковских годах Шукшина, нельзя не коснуться его отношений с двумя очень важными для советского кино людьми. Важными они были и для становления Шукшина – прежде всего Шукшина-кинематографиста. Это – учитель, мастер Шукшина на протяжении всех лет киноучёбы – Михаил Ильич Ромм. И – однокурсник Василия Макаровича, ставший режиссёром с мировым именем, а по эстетике во многом «анти-Шукшиным», – Андрей Тарковский.

Благодаря Ромму Василий Макарович попал во ВГИК, а значит, и в кино. Однако крутые сюжеты бывают не только в фильмах, но и в жизни: после окончания учёбы Шукшин, «благодаря» всё тому же Ромму, чуть было не ушёл из профессии.

Автор «Сталкера» о Шукшине думал немало, высказывался не раз. Заинтересованно, но, как правило, не очень комплиментарно. При том, что во время учёбы во ВГИКе они скорее приятельствовали, чем враждовали.

Первый свой день рождения в качестве студента Тарковский отмечал в компании с Шукшиным у себя на Щипке, причём восторженно представлял «алтайского самородка» своей сестре Марине.

Именно Тарковский, говорят, подал Марлену Хуциеву мысль взять Шукшина в фильм «Два Фёдора». Марина Тарковская печалилась, что Шукшин так и не снялся у Тарковского в «Андрее Рублёве», хотя роль двух русских князей-близнецов была написана, по её мнению, специально для него, а не для Юрия Назарова.

Потом – всё разладилось. Марина Тарковская пишет в мемуарах, что ко времени запуска фильма у них уже не было прежней близости. Но была ли она вообще, вот вопрос!

Е.П.: Михаил Ромм прямо говорил о существовавшем соперничестве Шукшина и Тарковского в студенчестве:

Соперничество. Я не буду много говорить, но, когда Шукшин и Тарковский, которые были прямой противоположностью один другому и не очень любили друг друга, работали рядом, – это было очень полезно мастерской. Это было очень ярко и противоположно. И вокруг них группировалось очень много одарённых людей. Не вокруг них, а благодаря, скажем, их присутствию.[152]

Этот факт – соперничество и взаимное отторжение – их сокурсниками, правда, опровергается. Но! Складывается впечатление, что мнимое противостояние раздувалось Роммом в педагогических целях. Борются два таланта, это помогает каждому из них и окружающим стремиться к успеху, стимулирует и всё такое. «Полезно мастерской». Ну-ну.

Если рассуждать цинично, то план Мастеру удался вполне. Оба его ученика стали знаменитейшими режиссёрами. Вот только самих Тарковского и Шукшина не спросили, согласны ли они в таком участвовать.

М.Г.: Может быть, в качестве продуманного, последовательного плана такое противостояние Роммом и не задумывалось, но в реальности эта «педагогическая технология» использовалась – почему бы и нет? Ведь Ромм знал, что делает. Всё-таки он преподавал более тридцати лет, воспитал огромное количество знаменитых режиссёров. Никита Михалков, Сергей Соловьёв, Григорий Чухрай, Владимир Меньшов, Резо Чхеидзе, Александр Митта, Игорь Добролюбов, Андрей Кончаловский, Андрей Смирнов, Резо Эсадзе, Александр Павловский, Михаил Ильенко, Самвел Гаспаров, Динара Асанова… Знаменитый актёр Игорь Ясулович тоже учился у Ромма. Огромная армия первоклассных профессионалов.

Е.П.: Для самого Ромма вторая половина пятидесятых была очень непростым в творческом плане временем. Вадим Абдрашитов писал об этом так:

Михаил Ромм – один из тех, кто создал отечественное кино. И сохранял его, обходя рифы и мели официальной идеологии и цензуры. Для меня Ромм кроме всего – биологическая загадка. Снять всё, что создано до 1956 года, молчать шесть лет (причём переживать это молчание как кризис – Е.П., М.Г.) – и вдруг сделать «Девять дней одного года», и ещё через три года – «Обыкновенный фашизм». Какого же напряжения должна была быть внутренняя работа художника и мыслителя, чтобы так понять, ощутить и выразить время. От прежнего Ромма остался талант, зоркость, ум. А энергетика и глубина этих картин обнаружила нового, сильного, молодого режиссёра.[153]

«Всё, что создано до 1956 года» – это в первую очередь, конечно же, «Ленин в Октябре» и «Ленин в 1918 году», которыми перекормили зрителей нескольких поколений. Но ведь был же и фильм «Пышка», первая лента Ромма, снятая им в 1934-м, изначально немая, озвученная только в 1955-м. И практически запрещённая «Мечта» (1941) с яркой ролью Фаины Раневской. «Мечту» долгие годы нигде нельзя было посмотреть, отчего лента обрела среди советской интеллигенции культовый статус.

А потом, на мой взгляд, пошли довольно проходные, требуемые фильмы, вроде «Русского вопроса» (1948), снятого по одноимённой пьесе Константина Симонова, разоблачающей американский империализм. Или «Корабли штурмуют бастионы» (1953). Тоже не шедевр. Конечно, пять Сталинских премий… Но ведь за что? Например, за документальный фильм 1948 года «Владимир Ильич Ленин», о котором теперь мало кто помнит, да и сам Ромм, думаю, уже в 1954 году многое бы отдал, чтобы все о нём поскорее забыли. Некоторые утверждают, что он так старался, создавая свою «лениниану», оттого, что его родители были меньшевиками, а меньшевиков победившие большевики преследовали нещадно.

М.Г.: О его «Лениных» сейчас есть разные мнения. Говорят, например, что Сталин сильно потешался, глядя на слегка дураковатого вождя мировой революции. Оттого и лично отметил молодого режиссёра. Но даже если это так, то последним смеялся всё же Михаил Ильич, вырезав после XX съезда из собственной «ленинианы» шестьсот тридцать метров плёнки с эпизодами о Сталине. А Сталин там был, как пишут киноведы, чуть ли не самым главным персонажем. Более того, режиссёр говорил тогда, что «совершенно по-другому поставил бы теперь оба ленинских фильма». Как? Остаётся только гадать. Ведь искусством монтажа Ромм владел в совершенстве. И молодых режиссёров ему учил. И научил на свою голову – в 1956 году он снимет «Убийство на улице Данте», очень известный и хорошо принятый публикой фильм, но который разругают его же студенты. Потом, как верно отметил Вадим Абдрашитов, будет длинная пауза, и только в середине шестидесятых – «Девять дней одного года», и следом «Обыкновенный фашизм», полнометражная документалка, самим режиссёром и озвученная. Именно её многие считают главным фильмом Михаила Ильича, находя параллели в показе нацистского и советского режима.

Е.П.: Я помню ошеломляющее впечатление от этой киноработы, которая для меня до сих пор – одна из самых реальных вершин оттепели. Наряду с «Одним днём Ивана Денисовича» Солженицына, повестью, вышедшей годом позже. И не сравнение режимов там для меня главное, а объёмная и наглядная демонстрация того, чем является тоталитаризм. Там – суть, сущность тоталитаризма, виды которого безграничны, как виды кровососущих насекомых или крыс.

М.Г.: И всё же сравнение режимов в подтексте было – но поди докажи! Искусством подтекста Ромм тоже владел в совершенстве, и своим ученикам это знание передал. Что в семидесятые им очень пригодилось. Подтекста не только в «Обыкновенном фашизме», но и в «Девяти днях…» хватает. Ведь все эти физики-ядерщики жутко засекречены были, и об этом как бы не сказано, а как бы и сказано…

Е.П.: А вдруг Шукшин поступил бы не к Ромму, а к Сергею Аполлинарьевичу Герасимову, который тоже набирал мастерскую в тот год, и к Василию Макаровичу относился неплохо (особенно в начале его карьеры), – что тогда было бы?

М.Г.: Но ведь все сходятся в том, что именно Ромм сыграл в кинематографической судьбе Шукшина решающую роль… Герасимов или Ромм? Таких гипотетических развилок в жизни Василия Макаровича было предостаточно. Можно только гадать.

Е.П.: Итак, Михаил Ильич Ромм… Вот каким он предстал перед первокурсниками в сентябре 1954 года (по мемуарам Александра Гордона):

Уже не молодой, но и совсем не старый человек (Ромму было пятьдесят три), лёгкий в движениях, с острым, живым и внимательным взглядом. Носил он традиционный костюм, обычно без галстука. Войдя в аудиторию, неспешно усаживался за стол, доставал из кармана сигареты, мундштук и зажигалку, а позже и портативную небольшую пепельницу, закуривал. Кивком головы предлагал заняться этим приятным делом своим ассистентам, и дым постепенно и важно заволакивал потолок. Дружно курящий педагогический коллектив был готов к работе, подчёркивая всю глубину пропасти, нас разделявшей. Нам всем зверски хотелось курить, но, хочешь не хочешь, приходилось терпеть.[154]

Все мемуаристы единодушно рассказывают об уникальной атмосфере, которая царила на занятиях Ромма-педагога. Вновь обратимся к воспоминаниям неоднократно нами цитируемого Александра Гордона.

(Кстати, его сын от Марины Тарковской Михаил не пошёл по стопам отца и дядюшки – уехал в Сибирь, работал биологом, охотником-промысловиком… Но Тарковские есть Тарковские: сейчас он – знаменитый сибирский писатель, близкий к «почвенникам», обожает Шукшина, возглавляет красноярский альманах «Енисей». Искусство «своих» людей не отпускает.)

Так вот, Александр Гордон пишет:

Ромма помнят все ученики, сами ставшие мастерами, любят сильно постаревшие преподаватели института, любят и благодарят судьбу за встречу с Мастером, который нёс из теперь уже далёкого прошлого высочайший дух Искусства, презрение к ремесленничеству. Личность Ромма – это целый художественный и духовный мир, своеобразная «цивилизация Ромма», как сказал один из выступавших на вечере его памяти.[155]

А вот как воспринимал, по оценке Гордона, лекции Михаила Ильича Андрей Тарковский:

Когда на лекциях Ромм говорил об искусстве, о том, что художник должен быть принципиальным и отстаивать эту принципиальность, свои взгляды, свой замысел фильма, своё призвание – до конца всегда и во всём, Андрей весь напрягался. Он с наивностью ребёнка и новообращённого внимал каждому слову. Его лицо застывало, душа превращалась в мембрану, улавливающую всё, даже не высказанное. Вот такой Учитель Андрею нравился, такого он желал, такой был ему нужен.[156][157]

Трудно как-то применить такой возвышенный слог к восприятию Ромма Василием Шукшиным. Но, думаю, эффектный и опытный преподаватель и парня из Сросток не мог не поразить.

Ромм в свои пятьдесят три года жил в одном культурном контексте, его студенты – в совершенно другом, да ещё у каждого из них этот контекст был своим в силу социальных и национальных различий. Чтобы все могли говорить на одном языке, Ромм составил список: в нём русские классики, а также Хемингуэй, Стейнбек, Жюль Ромэн, которого Ромм ставил очень высоко. «Кто не прочитал всего, с тем он отказывался разговаривать. Немного жестоко, но – спасибо ему!» – писал Шукшин.[158]

Режиссёр Сергей Соловьёв, который учился у Ромма десятью годами позже, свидетельствует:

Михаил Ильич подтолкнул меня во взрослую жизнь. Чуть-чуть пальчиками толкнул в спину, дал направление и указал, как и куда «в этом пространстве» правильно двигаться. Этот толчок, даже лёгкую боль под лопатками, я ощущаю до сих пор с благодарностью и обожанием.[159]

Причём Соловьёв сам, называя Ромма величайшим педагогом, затрудняется в доказательстве этого:

Трудно как-то логически связно определить его метод. Но он обладал уникальной интуицией, своего рода профессиональным рентгеном – потрясающе видел потенциал людей, которые приходили к нему учиться.[160]

Выдающиеся ученики – вот главное доказательство, конечно. А педагогический метод – таков: свести их вместе и дать возможность для развития.

Примерно о том же говорит и ещё один ученик Михаила Ромма, Никита Михалков.

Лекции Михаила Ильича были поразительными. Это были даже не лекции. Это было захватывающее общение с талантливейшим человеком, который не пытается кого-то чему-то научить, потому что научить режиссуре нельзя – это или есть, или нет в самом человеке… Как мало было в его лекциях общих слов, общих фраз, как много было упругого, напряжённого пульса мысли, как зримо, живо, образно и чувственно он говорил! Всякое явление, даже не относящееся непосредственно к теме занятий, Михаил Ильич умел заставить работать именно на эту тему… из любой жизненной ситуации, из любого состояния – бытового, духовного, сиюсекундного… – он выстраивал тему, которая вдруг заставляла думать о крупности плана, цвете, звуке – обо всём том, из чего складывается кинематограф. Его лекции, вернее, размышления вслух с примерами из литературы, кино, театра могли поначалу касаться лишь узкопрофессиональных проблем, но разговор всегда выходил на общечеловеческие темы. Получалось это оттого, что Ромм не проводил границы между профессионалом и личностью, которую он пытался пробудить и воспитать в каждом из нас. Режиссёром для него был тот, кто мог выразить свою позицию средствами кинематографа.[161]

М.Г.: И Василий Макарович хвалил Ромма постоянно и многократно. Хвалил при жизни; горевал, когда Михаил Ильич умер.

В очерке «Он учил работать» Шукшин писал:

Михаил Ильич Ромм. Голос его – глуховатый, несколько как бы удивлённый, терпеливый, часто с лёгкой, необидной усмешкой, голос человека доброго, но который устал твердить людям простые истины. Устал, но не перестаёт твердить. Две из них – необходимость добра и знаний – имелось в виду усвоить как главную тему искусства.

Он был очень терпелив. Когда я пришёл к нему учиться, то не стеснялся его, не стыдился отнимать его время. Он был очень добр ко мне, я думал, что это так и должно быть и всегда бывало в Москве в искусстве. Потом, когда пришли ясность и трезвость, я поразился его терпению. И совестно стало, например, давать ему читать свои плохие рассказы. <…>

Он учил работать. Много работать. Всю жизнь. Он и начал с того свою учёбу – рассказал нам, как много и трудно работал Лев Толстой. И все пять лет потом повторял: «Надо работать, ребятки». И так это и засело во мне – что надо работать, работать и работать: до чего-нибудь всё же можно доработаться. «Надо читать», «подумайте» – это всё тоже приглашение работать. «Попробуйте ещё» – это всё работать и работать.

Он и сам работал до последнего дня. Так только и живут в искусстве – это я теперь до конца знаю. Знаю особенно отчётливо, особенно непреклонно, когда думаю о всей его жизни. И что главная тема искусства есть необходимость добра и знаний среди людей – это тоже как-то особенно понятно.[162]

Но! Не всё так просто в этом мире. Есть знаменитое свидетельство Анатолия Заболоцкого, которому Шукшин, комментируя свой отказ на просьбу Марлена Хуциева написать воспоминания об ушедшем уже Ромме, якобы сказал:

Наступит срок – напишу всю правду и про Михаила Ильича! Человек он ох как значимый и всемогущий! Только я ему ещё и поперечным был. Правду наших отношений сейчас и «Посев» не обнародует. Нет, благодетелем моим он не бывал, в любимцах у него я не хаживал, посмешищем на курсе числился, подыгрывал, прилаживался существовать.[163]

Е.П.: «Посев» – антисоветский журнал, издаваемый на Западе НТС, Народно-Трудовым союзом, открыто провозгласившим борьбу против советской власти и за свержение коммунистического строя в СССР. Печататься в «Посеве» советским писателям было опасно, но некоторые из них это делали, после чего почти всегда публично заявляли гневный протест против того, что без их ведома «белогвардейцы» используют их славные имена. Но не очень понятно: при чём тут «Посев»? Разве что Василий Макарович предполагал уличить Михаила Ильича в антисоветских высказываниях, в двоемыслии. Но, как говорится, кто бы в этом сомневался? Да и глупо уличать!

Скорее всего, «Посев» тут просто как эмблема чего-то крайнего. Дескать, такую крамолу напишу, что её и антисоветский орган печати не возьмёт!

Тут, правда, необходимо добавить, что у Заболоцкого на Ромма была своя обида – тот зарубил диплом сокурсника Шукшина Валентина Виноградова, который Заболоцкий должен был снимать как оператор, и у него возникли серьёзные сложности…

Поэтому реальность (и точность) этих слов Шукшина – как минимум под вопросом. Да и чем Ромм мог так обидеть своего ученика?..

М.Г.: На первых курсах Ромм хвалил Шукшина, сдержанно, но публично. Он помогал ему в трудных ситуациях – из милиции вызволял. Дал рекомендацию в партию (полную, как мы видели, комплиментарных утверждений). Не только знакомился с его первыми рассказами, но и коротко рецензировал их.

Шукшин же в ответ охотно демонстрировал свою лояльность Мастеру. Александр Гордон вспоминает, что, когда дело дошло до «Убийства на улице Данте», Андрей Тарковский, да и некоторые прочие студенты, творение мэтра решительно раскритиковали:

Тон задал Андрей Тарковский, резко обрушившись на нелепые театральные костюмы французских крестьян, на недостоверные, чистенькие декорации павильона, на фальшивые диалоги, и я с удивлением для самого себя (как же я не заметил всего этого во время просмотра?) не мог с ним не согласиться… Я, как условный член группы, не решился на строгую критику. Что-то хвалил, кажется, игру Максима Штрауха, что-то для разнообразия поругивал, в общем, бессовестно двоедушничал. Вася Шукшин сказал скромно: «А мне понравилось».[164]

Е.П.: Как это оценить? Как подтверждение того, что Шукшин и правда «прилаживался существовать»? А может, он так сказал – назло прочим? Или – а вдруг – ему и правда понравилось?

Но всё же скорее тут именно подчёркнутая лояльность к человеку, от которого он, как-никак, сильно зависел. Впрочем, иногда сквозь лояльность прорывалось немного иное чувство – так, в 1957 году Василий Макарович писал Ивану Попову:

Я бы очень хотел работать там, где меньше начальства и матёрых маэстро.[165]

А вот по-настоящему отношения Ромма и Шукшина испортила – бытовая история, уже после окончания ВГИКа. Ромм тогда устроил на «Мосфильм» своих учеников Гордона, Тарковского и Митту. Шукшина – нет. Формальный предлог – отсутствие московской прописки – был, пожалуй что, сомнительным, и явно преодолимым для народного артиста СССР, лауреата пяти Сталинских премий и кавалера двух орденов Ленина. В итоге Василий Макарович несколько лет был вынужден выбираться из возникшего тяжёлого положения – и этого Ромму не забыл. В сердцах он однажды скажет Заболоцкому: «Михаил Ильич мог помочь мне, если б верил».

М.Г.: Видимо, о том же Шукшин, только завуалированно, говорил и в хвалебном слове Ромму:

Ромм следил за моими первыми шагами. Но настал момент, когда он сказал: «Теперь – сам, ты парень крепкий». Радостно всё это было, и грустно, и важно.[166]

Есть и ещё одно высказывание Шукшина, в котором звучит эхо той обиды. После скоропостижной смерти Ромма в 1971 году Ирина Жигалко предложила Шукшину взять его мастерскую и довести до выпуска. Он отказался – и вот с какой формулировкой:

Ирина Александровна, ребята, не могу!.. Дело ведь не только в том, что надо вас доучить. Режиссуре – и Михаил Ильич это говорил – вообще навряд ли можно научить. Так что как-нибудь мы смогли бы дожить до дипломов. Но ведь Мастер – это человек, который тебе не даст пропасть и после диплома. Он должен поддержать тебя, помочь как-то устроиться, пробиться на студии. Таким Мастером и был Ромм. А я пока что не тот человек, который мог бы помогать вам и за стенами ВГИКа.[167]

Об этом вспоминает режиссёр Вадим Абдрашитов, бывший студентом ВГИКа как раз в то время.

Е.П: Тут ещё вот такой момент. Ничего развёрнутого по поводу послевузовских работ Шукшина в кино или в литературе Ромм публично никогда не говорил. Настолько не нравилось? Скорее, это было настолько не его кино, что ему было просто неинтересно. «И говорить не о чем».

Можно предполагать, что не близко это было и Андрею Тарковскому – слишком уж разные у них с Шукшиным эстетики.

Тем интереснее, что на какое-то время пути их – пересеклись.

Между прочим, в начале студенчества Шукшин ходил к Тарковским в гости и пел там на вечеринках народные песни, чуть ли не под аккомпанемент Андрея на пианино. Вот бы посмотреть на эту картину живьём или хотя бы в записи!

Лидия Федосеева-Шукшина рассказывала, что однажды Тарковский принимал у себя дома гостей в роскошном халате – и Шукшин весь вечер смотрел на этот халат. Эпизод этот, на первый взгляд довольно незначительный, начинает играть новыми красками – если вспомнить, что позднее, на съёмках «Калины красной», Шукшин нарядил в такой же халат главного героя. Хороший халат, с кистями, характерный! Помните, как Егору Прокудину докладывает официант Лев Дуров: «Народ для разврата собрался»? Уел-таки Василий Макарович модника-сибарита!

В общем, думаю, настороженность двух сокурсников была взаимной – Тарковский должен был для Шукшина выглядеть, натурально, тем самым «китом», обруганным им во вступительном эссе, а для Тарковского, по его позднейшему признанию, Василий Макарович всё же оставался «тёмным мужичком».

М.Г.: При всей разнице у них было и кое-что общее. Например, оба избегали участия в широкомасштабных институтских дискуссиях-обсуждениях, которых во времена оттепели было немало. И про политику, и про историю, и про вечные «любовь-дружбу», «физику-лирику». Шукшин, думаю, помалкивал потому, что не видел в этом никакого практического смысла (инициаторы и активные ораторы ещё и пострадать могли). Да и неизбежных выступлений по партийно-комсомольской линии было ему достаточно. Тарковский же просто был как будто «выше этого».

Но что интересно: именно Шукшин первым нашёл общий язык с будущей женой Тарковского, их однокурсницей Ирмой Рауш. Как вспоминает Гордон:

Была она блондинкой с большими серыми глазами и чёрным бантом в волосах. На первых порах держалась скованно. Была немногословна, однако с Васей Шукшиным разговаривала открытым, простецким, как бы народным языком, и громко смеялась над Васиными шутками. К «интеллигентам» относилась сдержанно и недоверчиво.[168]

Вот ещё раз – о пользе «народного» образа!

Ещё не забудем, что именно Шукшин, несмотря на некоторый скепсис Тарковского, сыграл в их с Гордоном курсовой работе «Убийцы». И они продолжали общаться, конечно же, и за пределами съёмочной площадки.

Е.П.: Общаться – общались, но дружбы, конечно, не было. И вовсе не благодаря установке Ромма на их соперничество. Просто они были разные изначально, во всём. Конечно, прежде всего бросалась разница в происхождении и культурном багаже. Но, я думаю, было и что-то иное. Александр Гордон пишет:

Как многие студенты и преподаватели, Андрей пленился личностью Шукшина. Даже семья Андрея знала о нём. И Вася с интересом присматривался к Андрюхе (как он его называл), изучал московского интеллигента Тарковского. Но в конечном счёте Ромм оказался прав. Они были разными. <…> Андрей Тарковский желал прежде всего выразить высокое Искусство, свой внутренний мир Художника, «снять слепок» души человека, а уж потом, может быть, говорить о «народной правде». Хотя Андрей нечасто употреблял это выражение, слишком оно было затасканное. <…>

В этом была главная интрига, главная «дуэль», негласно и скрыто длившаяся между ними всю жизнь. И понимание народа было – у каждого своё.[169]

М.Г.: Анатолий Заболоцкий вспоминает о том, как присутствовал на встрече Тарковского и Шукшина в ресторане ЦДЛ уже в семидесятых. Разговор получился – принципиальный, хотя и не вышедший за рамки дружеской дискуссии. Как раз о «народной правде».

Шукшин не принимал «Рублёва». И откровенно сказал об этом Андрею. Мол, вещь – антирусская. Она понравится на Западе, но здесь… Я впервые тогда от него услышал, что в той грязи, какую показывал Тарковский, не мог появиться такой художник, как Рублёв. Это время расцвета монастырей. Дисциплина монастырская строгая. Монахи были духовно крепкими мужиками. Только благодаря монастырям и устояла Русь, считал Шукшин. «И они не были такими, как ты их показываешь!» Тут они долго спорили. Вася затевал разговор не для того, чтоб досадить Андрею: он тогда всё переводил на «Разина». Хотел в своём фильме избежать недостатков, которые находил в «Андрее Рублёве».

Спор их о народной душе и русском характере продолжался даже заочно, после смерти Шукшина. Хорошо известно публичное высказывание Тарковского о Шукшине из интервью 1981 года:

Я очень хорошо отношусь и к нему, и к его фильмам, и к нему как к писателю. Но не уверен, что Шукшин постиг смысл русского характера. Он создал одну из сказочек по поводу российского характера. Очень симпатичную и умилительную. Были писатели в истории русской культуры, которые гораздо ближе подошли к этой проблеме. Василий Макарович, по-моему, этого не достиг. Но он был необыкновенно талантлив! И в первую очередь он был актёром. Он не сыграл своей главной роли, той, которую должен был сыграть. Это очень жалко. Он мог бы в своей актёрской ипостаси нащупать тот русский характер, выразить который стремился как писатель, как режиссёр.

Простите, может, кого-нибудь не устраивает то, что я говорю о прославленном и защищаемом народом Василии Макаровиче Шукшине, моём друге покойном, с которым я проучился шесть лет. Но это правда – то, что я говорю о нём. И Василию Макаровичу недоставало при жизни той славы, которой так щедро оделяют его сейчас. Мне кажется, что его как-то боялись, от него ожидали чего-то такого опасного, взрывчатого. А когда он умер, его стали благодарить за то, что взрыва не произошло.

А уважение, которое я испытываю к Василию Макаровичу, беспредельно. Если бы вы знали, какую в хорошем смысле карьеру проделал этот человек. Он приехал в Москву абсолютным сибирским мужичком. Члены приёмной комиссии из райкома партии того района, в котором находится ВГИК, «зарубили» Шукшина за его дремучую темноту. Меня те же самые люди заподозрили во всезнайстве и тоже не хотели принимать. Только благодаря Ромму нам удалось поступить. Человеческая карьера Шукшина удивительна. Он так стремительно рос, менялся на глазах. Это явление уникальное в нашей культуре![170]

Сказано местами жёстко – но не оскорбительно для памяти Шукшина, названного здесь, заметьте, – другом.

К тому же тут есть горькая правда – кто ж не согласится с тем, что главной роли Шукшин не сыграл! Но в этом есть и лукавство суждения: так можно сказать про каждого актёра или режиссёра, не поставившего свой главный фильм. Мы и про Тарковского так можем сказать. В подтексте ведь читается: подавал большие надежды, но вот до конца, увы, оправдать их не смог.

Ну и, похоже, Андрей Арсеньевич видел в Василии Макаровиче только актёра, не режиссёра. Известно, что в «Калине красной» Тарковскому нравились исключительно документальные вставки.

Е.П.: Тарковский был на похоронах Шукшина, как, впрочем, и другие однокурсники – Гордон, Файт. О творчестве Шукшина после этого он высказывался нечасто, и не всегда публично.

Но вот запись Тарковского в «Мартирологе» – это 1986 год, Шукшина много лет нет на свете, да и самому Тарковскому осталось жить недолго (через несколько дней после этой записи ему диагностировали рак лёгких).

Сегодня во сне видел Васю Шукшина, мы с ним играли в карты. Я его спросил:

– Ты что-нибудь пишешь?

– Пишу, пишу, – задумчиво, думая об игре, ответил он.

А потом мы, кажется, уже несколько человек, встали, и кто-то сказал: «Расплачиваться надо» (в том смысле, что игра кончилась, и надо подсчитать её результаты).[171]

Кто выиграл, кто проиграл? Как узнать?

М.Г.: Оба выиграли. Что тот, что другой – наши русские гении.

Если верить одной из легенд, окружавших Шукшина, он однажды сорвался во время дружеского застолья, где присутствовал в том числе и Тарковский. Случилось это в гостях у режиссёров Рениты и Юрия Григорьевых – и вот как об этом вспоминает Юрий Валентинович:

Запомнился один разговор у нас на кухне. Мы тогда поздравляли шукшинского однокурсника Андрея Тарковского, который только-только вернулся с Венецианского кинофестиваля, где получил «Золотого льва святого Марка» за «Иваново детство». Среди довольно весёлого застолья Шукшин сидел молча, играя желваками скул. И вдруг он говорит:

– Ребята, а ведь я вас всех обойду! И тебя, Андрюха, и тебя, Ренитка, и тебя, Юрка!

Андрей опешил, но быстро нашёлся:

– Вась, да зачем тебе нас обходить? Мы тебя любим! Расступимся и пропустим – иди, ради бога!

– Нет, – сказал Шукшин, погрозив кулаком. – Вы сопротивляйтесь! Я не люблю, когда мне зажигают зелёный свет…[172]