М.Г.: В последние вгиковские годы Шукшин – набирающий популярность актёр кино и начинающий прозаик (хотя его первую прозу никто, честно говоря, не заметил).

К учёбе он давно охладел, но ему всё же надо было выпустить дипломную ленту как режиссёру, чтобы получить полноценный документ об образовании (не всем его однокурсникам удалось сделать это). Шукшин такого позволить себе не мог. Он упрямо шёл наверх – и дипломная работа должна была стать важным шагом. Что ж – ему удалось этот шаг сделать.

И неважно, что кинолента «Из Лебяжьего сообщают», снятая, строго говоря, уже после окончания учёбы во ВГИКе, проката не имела (то есть публика её просто не увидела). Да и киносообщество – отнеслось сдержанно; киноведы будут подробно разбирать её уже потом.

А пока после третьего курса Шукшин отправился на Одесскую киностудию к Марлену Хуциеву. Ехал он туда как практикант-режиссёр – и свою задачу выполнил: привёз от руководителя практики хорошую характеристику.

А заодно – сыграл в «Двух Фёдорах» как актёр. Причём – сразу главную роль! Произошло это совершенно случайно – он в буквальном смысле попался режиссёру навстречу в нужный момент.

Интересно, что его актёрский дебют мог сложиться совершенно иначе. На той же Одесской киностудии он едва не оказался… в оперетте. Об этом мы знаем из письма Андрея Тарковского, бывшего с молодой женой на практике там же и тогда же, отправленного Александру Гордону. Характерна и реакция Гордона, читавшего это письмо с ещё одним их однокурсником, Владимиром Китайским.

«Вася, не дожидаясь решения своей судьбы у Марлена Мартыновича, решил сыграть главную роль в “Белой акации”. Представляешь себе! – Вася в морской фуражке поёт опереточную арию. Ты не смейся. Это грустно, обидно, а не смешно. Гл. режиссёр – Натансон, второй режиссёр – Валя Виноградов(Тоже их однокурсник.)…»

Дальше шли непечатные выражения, знакомые каждому русскому человеку.

«Сашка, что же это делается! А? Ну хоть ты-то понимаешь, что так нельзя?!»

Мы с Володей снова начинаем то плакать, то смеяться до коликов в животе, хотя смеяться, сказать по правде, было не над чем: Шукшин – и оперетта! Мы разделяли накал Андреевых чувств.[173]

Это, к слову, хорошо иллюстрирует отношения между однокурсниками.

Е.П.: По этой реакции товарищей явственно видно, как Василий стал заложником собственного военизированного образа: как же, такой суровый парень, в сапогах и чём-то полувоенном, и – фи! – оперетка!

Но главного Шукшин – добился: Марлен Хуциев отнёсся к нему со всей серьёзностью. Может быть, даже именно сапоги и полуфренч помогли Василию Макаровичу получить свою первую звёздную роль! Сработало, наконец!

Хуциев вспоминал их первую встречу так:

Встретил однажды человека, незнакомого мне, он был не из студийных. Человека со слегка раскачивающейся походкой, одетого в тёмно-синюю гимнастёрку и галифе, в сапогах – костюм совершенно немыслимый для жаркого одесского июля. Я сразу узнал его, хотя никогда не видел и фамилию его услышал дня за два до этого, и она ничего мне не говорила. <…>

Я начинал ставить фильм «Два Фёдора», мне нужен был исполнитель главной роли; сценарий был славный, но несколько, как казалось мне, сентиментальный, и нужен был настоящий солдат.

Среди актёров, которых я знал, мне такой не виделся. И вот вгиковцы, его однокурсники, назвали мне фамилию, которую я никогда не слышал, – Шукшин; самого его ни разу не встречал – он поступил во ВГИК, когда я его кончил. В Одессе он был уже около двух недель, но мне ни разу не попадался. И тем не менее, встретив, повторяю, я сразу узнал его. Не обратить на него внимания нельзя было.

Мы поравнялись, прошли мимо, не сказав ни слова друг другу: он был на практике у товарища и пробовался на одну из ролей, и до результата проб заговаривать с ним мне было неудобно. Но странно: потом, когда мы познакомились и я услышал его голос, – он был совершенно таким, каким я ожидал, вернее, каким он и должен быть у такого человека, с таким лицом, с таким обликом. Он, голос, был похож на него, он был его, был настоящий. Сейчас – похожего не знаю.[174]

М.Г.: Дальше, если не считать организационных проблем, всё пошло как по маслу. Хуциев вспоминал:

Я не испытывал напряжения в работе, мы договорились сразу об общей позиции, и работа шла непринуждённо, как дружеский разговор, в котором собеседники хорошо и легко понимают друг друга.

Вспоминается не связанное со съёмками. Остановка эшелона перед каким-то разъездом, огромное, до горизонта, поле подсолнухов, и Шукшин в выцветшей гимнастёрке (вернее, вытравленной хлоркой), идущий медленно в подсолнухах…

Остановка эшелона на какой-то маленькой станции – неизвестно, сколько простоим, ведь наш съёмочный эшелон пропускают не по расписанию, а по возможности, – заходим в книжный магазин, долго роемся в книгах, выйдя, замечаем, что какой-то состав идёт мимо. Медленно, не торопясь, шагаем через площадь, пока вдруг не спохватываемся, что это наш эшелон тронулся, и, рванувшись к перрону, с трудом успеваем вскочить на ходу на разные платформы под свистки дежурного по станции. Хорошо, весело![175]

Стоит заметить, что несколько схожих с описанными сценами эпизодов есть и в начале фильма «Два Фёдора».

Хуциев ещё вспоминал, что Шукшин всегда писал что-то в тетрадках и очень душевно рассказывал о деревенской жизни:

Я иногда замечал в его руках тонкую ученическую тетрадь, свёрнутую в трубку, я знал, что он что-то пишет для себя, кажется, рассказы; его однокурсники говорили, что пишет он неплохо, но я – не хочу прикидываться проницательным – не придавал этому особенного значения.[176]

Е.П.: Надо сказать, Василий Макарович на съёмках особо не терялся. Изображать-то драму солдата изображал, рассказы пописывал, но, как вспоминала его партнёрша по фильму Тамара Сёмина:

У него в это время были Клава и Шура – две любовницы, две буфетчицы, и группа вечно искала, у какой же он сегодня ночует. А мы-то снимали в три часа ночи, в четыре, и вот вынуждены были искать его все вместе или у Клавы, или у Шуры.[177]

Приключения продолжались и дальше: звезда фильма едва не опоздал на премьеру – Хуциеву пришлось вызволять его из милиции (очередной загул-разгул) и срочно везти в Дом кино… Но это к делу не относится. Вернее, к жизни Василия Макаровича относится вполне, а вот к художественным достоинствам кино – нет.

А ведь хороший фильм получился! История вернувшегося с фронта солдата (Фёдора-большого) и его приёмыша (Фёдора-маленького) трогает и до сих пор. Потому что всё в ней и однозначно, и запутанно. Фёдор-большой любит приёмыша и свою невесту Наташу (её как раз играет Тамара Сёмина). Наташа любит и мужа, да и внезапно образовавшегося сына. Тот тоже вроде их любит, но – убегает, потому что… Да непонятно, почему! Но именно так в жизни и бывает. Слава богу, всё кончается хорошо.

Душевный фильм. Но совсем не шукшинский.

Настолько, что даже странно видеть в главной роли Василия Макаровича. Тем более – с усами (в начале). Мелочь вроде, а сразу видно, что – не его, чужое.

Некоторая скованность в актёрской манере Шукшина, надо сказать, присутствует. Но в наличии – и прекрасная работа режиссёра, а также оператора Петра Тодоровского, слаженный актёрский ансамбль… Опять Шукшину повезло оказаться в замечательной компании!

М.Г.: Сам Василий Макарович характеризовал фильм сдержанно – как «спорный», хотя и хвалил Хуциева. Защищал фильм от строгого суждения троюродного брата и друга Ивана Попова. Хотя признавал: «Не всё удалось».

Критик Нея Зоркая отмечала, что особенно хороши в ленте не бытовые сцены, но:

именно поэтический, лирический напор пролога, когда по экрану бегут разукрашенные составы, везя с фронта солдат, и смешиваются, сталкиваются, летят над родными полями дорогие сердцу песни военных лет.[178]

А вот для Шукшина фильм оказался слишком сентиментальный. «Поэтичный», причём в расхожем смысле, когда сюжетность уступает изобразительности. Очень уж это шукшинскому стилю, самому ви́дению чуждо!

Но правда и то, что у публики того времени лента имела успех. Да, может быть, прежде всего у публики интеллигентной, подготовленной, которая могла оценить лиризм ленты.

Например, Наум Клейман, также учившийся во ВГИКе и относившийся первоначально к Шукшину как к партийному карьеристу, был поражён, попав на просмотр ещё не до конца смонтированного фильма. Смотрел «Двух Фёдоров» он вместе с Тамарой Сёминой, на которую – а ведь она исполнительница главной роли! – фильм тоже произвёл большое впечатление:

На переднем плане стоит Вася Шукшин, которого я с удивлением узнал, и курит папироску – а там идёт один дубль за другим, дублей восемь, наверное. <…> И мы смотрим. Я чувствую, что у меня слёзы текут, и Тома сидит рядом и тоже плачет. Раз прогнали эти восемь дублей, второй раз прогнали, потом раздаётся голос Марлена Мартыновича, он говорит: «Не могу выбрать дубль. Какой, вы считаете, лучше?» А мы ревём все, потому что я увидел в этом лице всю трагедию людей, прошедших через войну. <…> В этом лице Васином, бог знает каким образом, вся трагедия войны, безотцовщины и бездетности, всего, что навалилось на это поколение…[179]

Кстати, Клейман немного перепутал, там звучало не «Прощание славянки», а марш «Советский воин».

Е.П.: Оценила ленту – уже скорее с позиции рассказанной истории, её актуальности (безотцовщины в послевоенной стране хватало!) – не только интеллигентская, но и широкая публика. В Сростках оценили! В Бийске! Мать с односельчанами по нескольку раз ходила. Шукшин там в некоторых планах прямо красавец писаный. Как будто светится весь. Хотя прокатный результат – 20 миллионов 400 тысяч человек – сильно не впечатлил. Середнячок по тем временам. Но крепкий. (Это сейчас, с такими цифрами, лента считалась бы супербестселлером.)

Критики, кстати, писали в основном кисло: мол, «не хватает профессионального мастерства, глубины и правдивости», а Хуциев, пригласив на такую роль начинающего артиста, рискнул, и риск не оправдался. Уже потом киноведы оценят ленту по достоинству.

М.Г.: Ну и для Хуциева «Два Фёдора» далеко не были вершиной. Вершины будут впереди. И, кстати, Шукшин, сохранивший к Хуциеву тёплые чувства, ещё похвалит в печати его знаменитую ленту «Застава Ильича». Вот уж спорная, даже, можно сказать, запрещённая Хрущёвым вещь! А «Два Фёдора» прошли цензуру не без споров, но благополучно.

Интересен подробный отчёт о работе Хуциева-режиссёра, который Василий предоставил во ВГИК, но, видно по всему, делал эти записи прежде всего для себя. В этом смысле «Два Фёдора» стали для него великолепной режиссёрской школой. Как часто бывало у Шукшина: он казался простаком, сосредоточенным на одной – актёрской задаче, а сам всё примечал да мотал на ус…

Между прочим, к Хуциеву во многих деталях Шукшин относится весьма критично, заявляя что-то в духе «я так делать не буду» (не правда ли, несколько избыточно для отчёта?). Вот, например:

Есть одно, на мой взгляд, неверное в работе режиссёра: иногда он входит в павильон, не зная, как снимать ту или иную сцену. То есть, он знает, как она записана в сценарии, и он, если ничего другого не придумается – снимет её «по сценарию»… его не смущает, что он, уже будучи на площадке, начинает искать с оператором и актёром более верные решения… Это дезорганизует группу, которую раздражает «то так, то эдак». И потом – план… Некоторая медлительность вообще свойственна Хуциеву.

Всего вышеперечисленного Шукшин-режиссёр будет тщательно избегать. Его картины славились у начальства выполнением всех сроков съёмки и монтажа. Ну и на площадку он выходил полностью готовым.

Е.П.: Ещё вот что можно сказать смело: остальные роли, сыгранные Шукшиным в конце пятидесятых – самом начале шестидесятых, до роли у Хуциева не дотягивают. Сами ленты были такие – особо ничем не выдающиеся.

М.Г.: А я вот с детства помню Шукшина в снятом тогда же, в 1959-м, «Золотом эшелоне» – боевике из времён Гражданской войны. Дело происходит в любимой нами Сибири. Как говорят сейчас, много экшена. «Наши» побеждают. Шукшин, конечно, «наш» (в финале героически гибнет). Само собой, с таким лицом не белочеха же играть! Тут его внешность, прямо скажем, эксплуатируется.

Именно на этой картине Шукшин познакомился с Алексеем Ваниным, чемпионом по борьбе, фронтовиком, земляком, ставшим его другом и постоянным актёром. Ванин вспоминал, как произошло это знакомство:

Был перерыв на обед, все разбились по компаниям, перекусывают тем, что сами принесли. Тогда ведь актёрам из ресторанов обеды не возили. Шукшин сидит в уголке и что-то записывает. А я в кругу со спортсменами что-то балагурю. И тут Шукшин на меня посмотрел и говорит: «Парень, откуда ты родом?». Я так громко отрапортовал: «Алтайский край, Ребрихинский район, Яснополянский сельсовет, посёлок Благовещенский!». Он тетрадку в карман, и – на меня. Думаю: «Не в моём весе, улетит». А он обниматься начал. И уже позже я прочитал у Шукшина: «Когда встречу земляка, у меня мурашки от копчика до девятого позвонка». Вот этот порыв я на себе почувствовал…[180]

Мария Сергеевна, думаю, с радостью следила за новыми и новыми ролями сына – ведь подряд шли фильмы «Простая история» (там Шукшин играл с Нонной Мордюковой, и у них вышло нечто вроде романа), «Алёнка», «Когда деревья были большими»… Персонажи Шукшина – конечно, деревенские жители. Фильмы все, в общем, и неплохие, но особо не выдающиеся.

За исключением, пожалуй, «Когда деревья были большими», где Шукшин сыграл председателя колхоза. Роль, в общем, невеликая, хотя в актёрский ансамбль он вписался. Юрий Никулин, сыгравший главную роль, потом будет вспоминать:

…он держался в стороне, в разговоры не вступал, на шутки не реагировал; всё ходил со своей тетрадочкой и, если выдавалась пауза, садился в уголке и что-то записывал карандашом.[181]

Опять тетрадка, опять карандашик!

Е.П.: Я бы отметил ещё фильм «Алёнка». Его режиссёр – Борис Барнет, автор легендарной «Окраины» и популярного до сих пор «Подвига разведчика» с Павлом Кадочниковым. Классик, про которого Отар Иоселиани писал:

Барнет – вторая [рядом с Тарковским] такая же сложная фигура в нашем кинематографе, но школы после него не осталось. Он был так самобытен, что повторить его никому не удалось…[182]

«Алёнка» – поздний фильм Барнета, о котором некоторые откровенно говорят, что получился он проходным, зато другие считают, что фрагмент с Шукшиным в роли Степана Ревуна «предсказывает не только будущую шукшинскую прозу, но и его кинематограф». С актёрами Барнет работал виртуозно, в том числе – и с молодым Шукшиным. Нея Зоркая пишет:

Барнет… сам обладая безотказным мужским обаянием, сам владея секретами обольщения, нашёл их для молодого артиста Шукшина. На экране кадр знакомства в метро смонтирован прямо с горячим объятием и поцелуями под патефон в убогой, но приютной комнате-гнёздышке какого-то рабочего общежития, там, где Лида, как сообщает Степан своим слушателям, «бывало обхватит мою голову руками и говорит: я бешено тебя люблю»… Барнет отдал Шукшину, видя в нём природный материал и зная в том толк, тему неотразимой мужской силы, напора, сквозь которые пробивается доброта и стесняющаяся себя самое, легко ранимая нежность.[183]

Да, у Барнета Шукшин получился прямо каким-то секс-символом. Он и у Хуциева хорош, но здесь просто красавец-соблазнитель, даже не знаю, с кем его сравнить в мировом кинематографе, разве что с Омаром Шарифом из «Доктора Живаго» или с Леонардо Ди Каприо из «Титаника». Но им Василий Макарович даст сто очков вперёд по части мужественности!

М.Г.: В общем, всё бы не беда, но он из-за занятости у других режиссёров в качестве актёра Шукшин чуть было не остался без собственного режиссёрского диплома. Его выпустили из ВГИКа (после сдачи экзаменов, по гуманитарным – пятёрки, по марксистско-ленинским – трояки), как это и было принято, обязав снять дипломную картину позже.

Ирина Жигалко вспоминала:

В мастерской оказался «хвост», за который доставалось от начальства. И виновником «хвоста» был не кто иной, как Василий Шукшин! Вышел на диплом Шукшин в 1958 году, уже заканчивался 1960-й, а Шукшин ещё не защитился. Кажется, все его сокурсники стали уже дипломированными, а Шукшин снимается себе у разных режиссёров и снимается!..

Я соглашалась с Михаилом Ильичом, что Шукшин «должен всё пропустить через себя», но меня, призна́юсь, беспокоил затяжной характер этого процесса, продолжающегося и за стенами ВГИКа…[184]

В итоге он еле-еле успел, причём дело шло не без трудностей. И сценарий начальству поначалу не понравился, и съёмки начинались как-то тяжело… Но ничего – смог сделать получасовую картину в срок. Ещё и сыграл там.

Е.П.: О чём идёт речь в дипломной короткометражке «Из Лебяжьего сообщают»? Секретарь сельского райкома Иван Егорович Байкалов вызывает к себе инструктора райкома Петра Ивлева и просит его поехать в село Лебяжье. Там не успевают убрать хлеб, а через три дня пойдут дожди. Из анонимной записки, которую прислали Байкалову, следует, что жена Ивлева изменяет мужу с другим. Позже Байкалов заходит к Ивлеву домой и узнаёт, что тот выгнал жену из дома за измену. Тем не менее, Ивлев едет в Лебяжье, из его финального звонка Байкалову мы узнаём, что машины найдены и работа продвигается по плану. Есть там и второстепенные герои, есть и дискуссии за бутылкой водки, в том числе – о коммунизме. Не слишком ли много всего для получаса действия? Увы, многовато.

Начинается фильм – как-то простовато, даже для 1960 года: в кадре – передовица районной газеты, за кадром – нудный голос диктора. Сразу становится скучно. Правда, киновед Андрей Апостолов на сайте Музея кино нам объясняет:

Решение использовать закадровый текст в дипломе было вынужденным. В литературном сценарии предполагалась прологовая сцена, где газетную новость о завершении посевной кампании в Берёзовском районе (в связи с переносом съёмок с весны на осень в фильме речь идёт уже о сборе урожая, а думы и диалоги героев посвящены не севу, а скирдованию) должен был «с комической важностью» зачитывать в купе поезда как бы случайный персонаж-обыватель.

Из авторского комментария к фильму мы узнаём, что причиной исключения этой сцены стало режиссёрское недовольство актёрской манерой исполнения: «Поддался пагубному влиянию актёра Моргунова. Не удержал его от паясничаний».[185]

Говоря откровенно, какое-то сомнительное объяснение… Моргунов и есть, благодаря Леониду Гайдаю, снявшего его в роли Бывалого, заслуженный паяц страны.

«Настоящий» Шукшин в этой короткометражке если и чувствуется, то в основном потому, что мы не можем не смотреть на эту работу, имея в виду будущие картины мастера. А так… Ну, диплом как диплом. Деревня как деревня. Хотя киноведы, конечно, находят много достоинств! Но ведь тоже, скорее, потому, что смотрят – из будущего.

М.Г.: Вот что пишет кинокритик Юрий Тюрин:

Сценарист Шукшин не торопит действие, Шукшин-режиссёр не торопится вырваться из ограниченного пространства одной декорации, снимая эти первые кадры с минимального числа точек. Статичность общих, средних и крупных планов исключает у Шукшина движение камеры, эластичность изображения. Не прибегает режиссёр и к укрупнению деталей, монтажным «ударениям», столь свойственным автору «Калины красной». Видимо, стремясь к передаче естественного течения жизни, Шукшин сознательно, может, даже внутренне полемизируя с тенденцией «динамичного кинематографа», ограничивается элементарным набором выразительных средств. Режиссёр боялся потеснить сценариста, вот он и ограничил себя функцией повествователя.[186]

Е.П.: Это важное замечание. Режиссёр против сценариста, то есть киношник против писателя… Однако не уверен, что такое противостояние сделано «сознательно». Потом Шукшин всё же научится держать равновесие; пока получалось не очень.

С тем же сценарием происходили по ходу создания дипломной ленты разные приключения. Даже с названием. От «Хлеб» в заявке, через «Посевную кампанию» в заголовке сценария, Шукшин пришёл в итоге к скромно-очерковому «Из Лебяжьего сообщают». Можно подумать, к очерковости автор и стремился, называя в качестве беллетристических предшественников своей картины известные полуочерки-полуповести XIX века «Письма об Осташкове» Слепцова и «Нравы Растеряевой улицы» Успенского. Начитался, называется! Какой же очерк, когда сплошная здесь мелодрама пополам с агиткой?

В теоретической части диплома он указал, что сценарий задумывался «как рассказ о секретаре райкома во времени: что с ним случилось за восемь часов, то попало в рассказ», и что ему «хотелось сделать сценарий, который был бы как бы без начала и без конца». Модернизм! Прямо «Улисс» Джойса какой-то, а не будни советского сельского коммуниста!

Плюс партийная линия, о которой тоже пишет сам Шукшин в теоретической части, и которую он пытается обозначить в ленте не слишком убедительно. Типажи вместо характеров… В общем, повторюсь, диплом как диплом.

М.Г.: Ещё одно интересное замечание Юрия Тюрина:

Фильм включался в творимый Шукшиным микромир. Он отзовётся в будущих произведениях фамилиями героев, названиями посёлков и деревень. Секретарь райкома Байкалов – эта фамилия встретится нам в романе «Любавины», фильме «Калина красная». Лебяжье – так будет называться деревня в рассказе «Земляки». Да и район – Берёзовский, снова Берёзово, Берёзовка. В своём дипломном фильме Шукшин-актёр играет инструктора райкома Петра Ивлева – и такое имя попадётся в шукшинских новеллах. Совпадение имён и названий отличает многие вещи Шукшина (Расторгуевы, Прокудины, Лизуновы, Колокольниковы, Любавины).[187]

Добавлю: одна из сюжетных линий киносценария – Сени Громова – нашла прямое отражение в рассказе «Коленчатые валы», опубликованном в 1962 году, а линия Ивлева – в повести «Там, вдали» (1966).

Сказался в «Лебяжьем» и «фирменный» для Шукшина мотив противопоставления города и деревни с очевидной пристрастностью: оба отрицательных персонажа фильма (лысеющий субъект, он же работник прилавка, и мещанка Наумова) оказываются выходцами из города.

В общем, можно считать «Лебяжье» своего рода лабораторией. А чего и требовать иного от дипломной работы? Красиво сказала киновед Ольга Касьянова об одном из эпизодов ленты:

Две еле видимые тени в сумерках, снятые со спины, бредут к колодцу, говорят камерно, обиняками – про семью, про любовь, предательство и неуверенность. И ни секретарского пиджака, ни партийного значка в этой темноте уже не видно. Там, у колодца, и родилось кино Шукшина.[188]

На съёмках картины Шукшин встретил Леонида Куравлёва, звезду своей первой «настоящей» ленты «Живёт такой парень», да и просто – будущую суперзвезду советского кино, в то время – тоже студента ВГИКа.

Е.П.: Куравлёв вспоминал:

Мы оба кончали ВГИК в том же, 1960 году. Он учился на режиссёрском факультете, а я – на актёрском. За годы учёбы по сюжету студенческой жизни я имел изобильное количество встреч с разными людьми, многие из которых просто забылись. Но, взглянув на Шукшина, я сразу вспомнил, что видел его за всё время учёбы лишь дважды – мелькнул он как-то в фойе института. Не странно ли, что он запомнился? Но дело в том, что Шукшина в те годы из толпы студентов резко выделяла прежде всего необычная одежда.[189]

Опять эти сапоги! И опять – сработало!

В фильме я играл Сеню Громова – механизатора, мечущегося по всему району в горячую пору страды в поисках дефицитного коленчатого вала. По сути, Сеня Громов – эскиз к будущей роли Пашки Колокольникова из фильма «Живёт такой парень»: наивный, никогда не унывающий, сообразительный, общительный, добрый. Сеня, как и Пашка, заикается, только, в отличие от своего более счастливого наследника, заикается натужно, так что в конце концов бросает фразу на полпути, не договорив, и в бессильной досаде машет рукой – мол, и так ясно, о чём речь.[190]

Кажется, Куравлёв додумывает: восстанавливает свою роль с точки зрения опытнейшего профессионала. А тогда работа шла во многом стихийно.

М.Г.: Снимали короткометражку в Подмосковье, в Волоколамском районе, хотя по сценарию дело происходит на Алтае. Но киноэкспедиция так далеко была не по карману!

За диплом Шукшин получил «отлично». Но фильм в прокат, разумеется, не пошёл, и до самой смерти Шукшина никто его, по сути, не видел. Теперь он доступен в Сети.

Е.П.: На последние вгиковские годы пришлась и дебютная публикация прозы Василия Макаровича. Он всё писал-писал, показывал своим педагогам, потом стал и редакторам показывать. И вот наконец в августе 1958 года рассказ «Двое на телеге» выходит в журнале «Смена». Правда, потом будет перерыв в несколько лет…

М.Г.: Да и рассказ, честно говоря, сравним с первым фильмом. Можно сказать, что тоже учебный, лабораторный.

Прижизненная критика не заметила этот рассказ Шукшина, а в последующие годы он традиционно определялся как слабое произведение начинающего литератора. Типовое высказывание принадлежит биографу Шукшина Владимиру Коробову:

Над автором довлеет схема, заданы характеры… Словом, в рассказе «Двое на телеге» почти ничего нет от знакомого и любимого нами Шукшина.[191]

То есть даже Коробов, прямо-таки влюблённый в своего героя, для его первой публикации слова доброго не нашёл!

И сам Шукшин не включал потом этот рассказ ни в одно издание своих произведений, что тоже характерно.

Е.П.: Но вот сам факт публикации – очень порадовал автора! Об этом, со ссылкой на актёра Георгия Буркова[192], пишет Сергей Тепляков:

Шукшин радовался так, что не пересказать. Он купил двести экземпляров журнала и все раздарил. А потом хватился – но было поздно; так он и остался без журнала с первой публикацией.[193]

М.Г.: После публикации в «Смене» Шукшин продолжит слать свои рассказы в различные редакции. Увы, второй рассказ – «Правда» – будет опубликован лишь спустя три года, 26 марта 1961 года, в газете «Труд».

Учтём также, что «Смена» и «Труд» – это «тонкие» журналы, в которых литература лишь дополнение к основному содержанию – информационным материалам о жизни советской молодёжи. А хотелось-то Шукшину – именно «толстожурнальной» публикации! Но пока с этим не получалось.

В редакцию журнала «Знамя» Шукшин отправляет сначала рассказы, потом следующее письмо, от 28 апреля 1960 года:

Дорогие товарищи! Два месяца назад послал вам 3 своих рассказа («О матери», «Мужч.[ина] и женщина» и «Опоздали»). Я догадываюсь, сколько у вас таких рассказов. Много. Но, пожалуйста, скажите что-нибудь о них. Хоть немного…[194]

Тут целая загадка – ведь указанные автором рассказы не только в «Знамени» не были опубликованы, но и в настоящее время неизвестны шукшиноведам! Сенсация? Не совсем. Рассказы эти – всё-таки были. Более того, их в «Знамени» прочли (с этим тогда было строго, авторам редакция обязана была отвечать), и даже нашли неплохими. В ситуации разобрался исследователь с Алтая, профессор Дмитрий Марьин:

В краткой рецензии от 6 апреля 1960 г. критик В.Уваров охарактеризовал эти шукшинские рассказы как «тонкожурнальные». Тем не менее, Уваров обратил внимание на талант автора и рекомендовал редакции связаться с ним по поводу присылки новых произведений.

В мае того же года Шукшин выслал ещё 4 рассказа: «Страдалец», «Сила жизни», «Коса на камень» и «Демагоги». Развёрнутая рецензия на данные рассказы, датированная 26 мая 1960 г., была подготовлена критиком Н.Калитиным.

К сожалению, текст рецензии позволяет сделать лишь общие предположения относительно содержания этих трёх неизвестных в настоящее время рассказов Шукшина.

Так, в «Силе жизни» «рассказывается о попытке самоубийства, предпринятой героем», в центре рассказа «Коса на камень» – «драматическая сцена разрыва комсомольца-тракториста со своим отцом». В основе сюжета рассказа «Страдалец» лежал характерный для Шукшина конфликт молодого интеллигента, «умницы-доктора» с деревенским «пьяницей и драчуном Ванькой Дегтярёвым».

Рецензент в качестве положительных моментов отмечает жизненную и психологическую достоверность рассказов, оптимизм и веру в человека, требовательность, которую обнаруживают шукшинские герои «в оценках собственного поведения и поведения окружающих, внутренний такт и чуткость во взаимоотношениях простых, ничем особенно не примечательных людей».

Особая заслуга Шукшина, по мнению критика, – язык его произведений: лаконичный, выразительный, с точным воссозданием диалога. Данные черты «делают эти рассказы близкими советскому читателю, позволяют нам увидеть в их героях людей нашего сегодняшнего дня». Негативная критика Н.Калитина относится главным образом к рассказу «Страдалец». Рецензент упрекает молодого автора в надуманности, искусственности конфликта, лежащего в основе сюжета, банальности главного героя – молодого сельского интеллигента. «Слишком уж много от высмеянных ещё Чеховым и Горьким интеллигентских хлюпиков в герое этого рассказа». Критика, как видим, носит явную «октябрьскую» направленность в духе большего соответствия канонам соцреализма. Все рассказы, кроме «Страдальца», при условии обязательной их доработки, рекомендованы Калитиным к печати, однако опубликованы не были.

Наконец, в марте 1961 г. редакцией «Знамени» рассматривался ещё один рассказ Шукшина – «Ванькина мама». Критик В.Уваров в краткой рецензии от 15 марта 1961 г. дал положительную оценку рассказу и рекомендовал его «вниманию редакции». Но по неизвестным причинам и этот рассказ Шукшина не был опубликован в «Знамени». Возможно, решающую роль сыграло то обстоятельство, что рассказы писателя в это время уже лежали в редакции «Октября» и как раз в марте 1961 г. в № 3 журнала вышла подборка его произведений.[195]

А неизвестные рассказы, как считают исследователи, были автором не просто переработаны, но – разьяты по кусочкам и превращены в хорошо известные тексты. Пропавшим бесследно считается разве что рассказ «Демагоги».

И вот что ещё интересно – в автобиографии 1963 года Шукшин гордо заявляет: «С 1960 года печатаюсь в журналах и газетах как прозаик». То есть даже несостоявшаяся, но возможная публикация в журнале «Знамя» позволила ему уверенно обозначить свой новый статус.

Е.П.: И вообще, самый конец пятидесятых был для Василия Макаровича временем «штурма и натиска». Правда, плоды этого он пожнёт уже в новую для себя эпоху – в шестидесятых.