Е.П.: Шукшин стал тем Шукшиным, каким мы его знаем, именно благодаря ВГИКу. Известны слова Сергея Бондарчука:

Кто-то писал, что Шукшин, дескать, пришёл поступать во ВГИК тёмным парнем, а институт сделал из него человека. Неправда всё это. Он пришёл туда Василием Шукшиным – и всю свою жизнь был самим собой… Его коренной чертой было первородство, которое необычайно редко встречается.[128]

Но что-то я сомневаюсь, что без огромного багажа знаний и умений, полученных во время учёбы, Василий Макарович смог бы написать то, что написал. А фильмов своих он точно бы не снял.

Любой алмаз нуждается в огранке. Плюс, конечно, новая среда, знакомства, существенно облегчившие ему «путь наверх». Никакому первородству всё это не мешает, а только помогает.

М.Г.: Алмаз гранили жёстко. Стоит помнить, что в мастерскую Михаила Ромма были приняты изначально 28 человек, а закончили вуз – всего 17. Отчисление по профнепригодности было не пустой угрозой, а частью образовательного процесса. Бездарные режиссёры советскому кино были не нужны. Кроме того, не следует забывать, что в этот год мастерскую набирал не только Михаил Ромм, но и Сергей Герасимов. Студенты конкурировали не только между собой, но и с ребятами из соседней мастерской.

Учёба была – напряжённейшая:

Во ВГИКе той поры достаточно было получить двойку по специальности – и ты автоматически отчислялся… Кроме лекций, каждый день были ещё репетиции: ты или ставишь свой отрывок, или занят артистом у товарища. Домой приходил в десять-одиннадцать часов вечера. А надо было ещё готовиться к семинарам по истории марксизма, военной подготовке… И – читать, читать, читать…[129]

Это слова режиссёра и киноактёра Андрея Смирнова, учившегося в следующем наборе мастерской Ромма.

Шукшин эмоционально писал матери, что устаёт во ВГИКе – как при корчёвке пней.

Е.П.: Однако имелись и бонусы – например, прикосновение к тому, что для «народа» было тогда недоступно, вроде просмотров современного и классического западного кино. Или – знакомства со звёздами, уже состоявшимися или будущими. Ведь тогда уже блистали (вчера ещё никому не известные) Николай Рыбников («Весна на Заречной улице» Марлена Хуциева), Михаил Козаков («Убийство на улице Данте»), обладающая дерзким и независимым характером Людмила Гурченко, которая после безумного успеха «Карнавальной ночи» проснулась знаменитой… А Шукшин, как мы помним, столкнулся с этой звездой в роли активиста, и ей пришлось оправдываться на собрании за подражание Лолите Торрес и пение западных шлягеров.

Кстати, сама Гурченко потом утверждала, что попала в «Карнавальную ночь» случайно, и не без влияния женского обаяния (за которое её и критиковали комсомольцы, включая Шукшина):

1956 год. Лето. Я перешла на третий курс Института кинематографии, мне двадцать лет.

На роль Леночки Крыловой в фильме «Карнавальная ночь» пробовалось много актрис. Я на пробе пела песню Лолиты Торрес из кинофильма «Возраст любви». Все говорили, что я на неё похожа, и мне это нравилось. Я так её копировала, что, если закроешь глаза, не отличишь, кто поёт – Лолита Торрес или я. Это всех приводило в восторг, а меня ещё больше.

Но кинопробы я не прошла. Обо мне на худсовете не было и речи. Роль Леночки начала другая актриса.

Я шла подпрыгивающей походкой по коридору студии «Мосфильм» в огромной широченной юбке, затянутая в талии так, что Лолите Торрес и не снилось. Голова моя, с колечками и чёлочкой, была чуть ли не вдвое больше талии. В моде были нижние юбки. Если другие девушки носили одну, то у меня их было две, да такие накрахмаленные, что лучше мне было не садиться… И я весь день была на ногах. Вечером еле-еле доплеталась до общежития – пешком, троллейбусом, электричкой – и падала мёртвая. Зато фасон держала целый день!

Я шла по коридору студии «Мосфильм». На лице у меня было написано: «Всё хочу, всё могу, всех люблю, всё нравится». Навстречу шёл Иван Александрович Пырьев. Я ещё больше завихляла, ещё выше подняла подбородок. Пырьев поднял голову, увидел меня, поморщился, а потом лицо его заинтересованно подсобралось, будто он увидел диковинного зверька.

<…> Мы пришли в третий павильон. Пырьев подошёл к главному оператору: «Вот актриса. Ты сними её получше. Поработай над портретом – и будет человек».[130]

И, конечно, парня с Алтая не могли не ослепить прославленные режиссёры, они же Мастера ВГИКа – Лев Кулешов, Юлий Райзман, Сергей Герасимов. Шукшин, разумеется, знал их с юности. Он мог видеться и с легендами советского кино, актёрами и актрисами, чьи фотографии висели в домах «простых людей» по всей стране, «от Москвы до самых до окраин»: Михаил Жаров, Алла Ларионова, Марина Ладынина, Элина Быстрицкая, Любовь Орлова… А про его встречу с тем же Иваном Пырьевым, якобы предопределившую всю его судьбу, существует целая легенда (мы уже рассказывали о ней).

Василий Макарович писал матери о ВГИКе отнюдь не только как о «корчёвке пней». Думаю, он специально подбирал факты, чтобы мать могла им гордиться – ну и при случае хвастаться односельчанам:

Учиться страшно интересно. Говоришь, смотрела «Бродягу». Они здесь были – в институте у нас – индийцы-то. И сам этот бродяга, и все, кто с ним. Фильм «Бродяга» сделал Радж Капур, т. е. тот, кто играет бродягу. Он режиссёр этой картины и сам в ней играет. Вот, чтобы ты поняла, на кого я учусь. Ну, а дела мои идут замечательно. Только вот времени не хватает…[131]

Замечу, что слава «индийского Чарли Чаплина» Раджа Капура, равно как и его музыкальных фильмов («Бродяга», «Господин 420»), в Советском Союзе зашкаливала. «От Сибири до Ташкента» население мурлыкало слова из непонятного русским, но весёлого языка песен Капура. Это даже нашло отражение в городском фольклоре:

А тут – Радж Капур собственной персоной! Можно было и потерпеть тяготы учёбы.

М.Г.: Кстати, о тяготах. Со студентами работали ассистент по режиссуре Нина Станиславовна Сухоцкая, ассистент по актёрскому мастерству Анатолий Умбертович Стабилини, ассистент по монтажу Евгений Николаевич Фосс – знаменитые в мире тогдашнего кино люди! Василий Макарович упоминал в письме Ивану Попову, что изобразительное искусство им преподают в Третьяковской галерее, и это великолепно. Курс зарубежной литературы читала Нина Александровна Аносова, об изобразительном искусстве Европы с древнейших времён и до современности рассказывал Илья Иоганович Цырлин, о русском искусстве – Сергей Сергеевич Третьяков. Историю зарубежного кино преподавала Валентина Сергеевна Колодяжная, русского и советского – Сергей Васильевич Комаров.

Е.П.: Особо надо сказать об ассистентке Михаила Ромма, доценте ВГИКа Ирине Александровне Жигалко (1912–1976), которая сыграла в профессиональной жизни многих будущих режиссёров, в том числе и Шукшина, огромную роль. У мастера свои задачи и куча дел (например, на киностудии), а кто со студентами постоянно? Ассистент!

Ирина Александровна была незаурядным человеком. Начинала она с ГИТИСа и работала режиссёром в театре, затем перешла в кино. Вот что пишет о ней Павел Глушаков в статье «Первые литературные опыты Василия Шукшина» в «Вопросах литературы»:

В 1936 году Жигалко поступила в Киноакадемию ГИКа, где её учителями были С.Эйзенштейн, М.Ромм и Л.Кулешов. <…> В 1952 году защитила диссертацию на тему «Репетиция в кино», получив степень кандидата искусствоведения. После этого началась педагогическая деятельность Жигалко, продолжавшаяся без малого 30 лет во ВГИКе, в мастерской Ромма. Под её руководством обучались профессии режиссёры, ставшие впоследствии признанными мастерами отечественного кинематографа: В.Шукшин, А.Тарковский, А.Михалков-Кончаловский, В.Трегубович, А.Митта, Д.Асанова, А.Смирнов, С.Соловьёв, В Абдрашитов. <…>

По свидетельству Э.Долинской, Ирина Александровна трепетно относилась к Василию Шукшину: «К Шукшину она относилась по-матерински. Кстати, он бывал у нас на даче вместе с Тарковским. Ирина Александровна часто рассказывала о Шукшине, когда ещё он не был известен».

<…> среди сотен поступающих именно Жигалко разглядела, по её словам, «необыкновенный талант Шукшина» и настояла на приёме его во ВГИК.[132]

Записки и воспоминания Ирины Жигалко – бесценны: без них о студенчестве Шукшина мы бы почти ничего не знали.

М.Г.: Да, очень важные свидетельства были оставлены ей. Именно от Жигалко мы узнаём, что́ было 1 сентября 1954 года, когда первокурсник Шукшин перешагнул порог элитного советского вуза. Сначала – по традиции – первокурсники посмотрели чаплинские «Огни большого города». Потом была вступительная беседа мастера. Михаил Ильич Ромм вдохновенно говорил – импровизировал! – два часа о профессии кинорежиссёра.

А на другой день показывали себя уже сами первокурсники – читали рассказы, стихи и басни по своему выбору. Шукшин «исполнил» рассказ Максима Горького «Двадцать шесть и одна».

А уже 4 сентября первокурсники должны были показать «самостоятельно придуманные этюды на простейшие действия с воображаемыми предметами».[133] Шукшин показывал работу косца. Александр Гордон вспоминал[134], как Шукшин вышел на площадку сцены, скинул с плеч какой-то предмет, но сделал это таким образом, что стало понятно – пиджак. Затем снял с другого плеча воображаемую косу. Вот он точит лезвие с помощью бруска и начинает потихоньку, со знанием дела, продвигаться вперёд, размахивая ею. Сразу было видно – человек в курсе, как это делается по-настоящему. Затем, как бы притомившись, присаживается на перекур. Достаёт из кармана кисет с табаком, скручивает самокрутку и закуривает. Всё это делалось до такой степени натурально, что казалось, все чувствуют запах скошенной травы в поле.

Запомнился этот эпизод и Жигалко. Она пишет:

Позднее мы видели Шукшина в фильмах, срезающего настоящей косой настоящую траву. Но то, что мы видели задолго до того, в этом учебном «этюде с воображаемым предметом», накрепко запало в память. И не только в мою…[135]

Очевидно, имеется в виду эпизод в фильме «Печки-лавочки». Владимир Коробов, ссылаясь на те же мемуары Ирины Жигалко, описывает упражнения студентов в мастерской так:

А вот ещё этюд – «действия в разных обстоятельствах с тем же предметом». Шукшин – с трубкой, заведённой им ещё на флоте. Вот он «закуривает под дождём», вот – «тоскует», кусая трубку на скучном собрании, а вот «курит», сосёт мундштук совершенно голодный, а так вот «положено» курить «в радиорубке»…

Ещё одно упражнение – «этюд на перемену отношений»: Тарковский и Шукшин, бывшие якобы в ссоре, заключают «перемирие»…

А вот задание «репортаж». Спустя годы его будут снимать на плёнку. А пока это – «письменная» тема. В рабочем дневнике Жигалко значится: «Шукшин – “Глаза”. Глубоко и метко, психологически точно написана сцена проводов новобранца в армию… Но всё же хотелось бы более чёткой организации материала… То, что действие не развивается, нельзя ставить в упрёк студенту: задание нарисовать то, что видишь, картинку жизни, – это задание выполнено. Метко написаны портреты…» «Тарковский – “Во вторую смену”. Легко пишет… Отличные наблюдения весеннего города: сосульки, воробьи в луже, грузовик, из кузова которого капает вода».[136]

Следующий этап – развёрнутые микроспектакли. Как вспоминает однокурсник Шукшина Александр Гордон:

Уже на первом курсе ВГИКа на уроках мастерства студенты придумывали сцены, писали тексты, разыгрывали их на площадке среди деревянных кубов, крашенных морилкой, и пыльных занавесей, помнивших ещё С.М.Эйзенштейна. Мы, и это было очень азартно, были одновременно и сценаристами, и режиссёрами. На первых порах фантазией не блистали, опирались на прожитое, на личный опыт.[137]

Например, Андрей Тарковский написал сцену по свежим впечатлениям о своей работе в геологической партии.

Александр Гордон упоминал и о недюжинных шукшинских успехах:

Вот он играет сцену с Диной Мусатовой из «Поднятой целины» Шолохова. Сцена парная, ночная, любовная. Лушка ему сильно нравится. Только словами высказать это трудно. Давыдов-Вася закуривает самокрутку, глядит куда-то в сторону, искоса поглядывая на партнёршу, держит долгую паузу. В самых драматических моментах сцены сдержанно-равнодушен. А получалась сильная страсть. Как магнитом притягивал он к себе зрительское внимание, не делая при этом никаких особых усилий.

Затаив дыхание, сидели на прогонах или экзаменах опытные педагоги и студенты других курсов: на их глазах рождался новый талант. Таких талантливых от Бога людей называют самородками, а раз этот самородок так ярко проявил себя, то и повалили ему крупные народные роли из советского и классического репертуара – Давыдов из «Поднятой целины», Григорий Мелехов из «Тихого Дона», Фома Гордеев. Заполучить себе Шукшина в отрывок была мечта многих. Мне повезло – я работал с Васей над ролью Фомы Гордеева. Это была сцена с Софьей Медынской, женщиной старше Фомы, красивой, то ускользающей подобно змее, то доступной. Её прелестно играла Ариадна Шпринк.[138]

При этом лидером по показам на курсе Шукшин не был, у других получалось ещё убедительнее. Однако и отчисление «за профнепригодность» ему явно не грозило.

Е.П.: А опасность мнимой не была. Напомню: несколько человек из мастерской Ромма были с такой формулировкой отчислены уже на первом курсе.

Шукшин же весь первый год держался на хорошем уровне. 15 июня 1955 года состоялось заседание кафедры по результатам первого учебного года, его протокол сохранился. Декан факультета К.А.Тавризян даёт оценку работам студентов на площадке: «Понравился Шукшин… На курсе очень сильное ядро – Виноградов, Шукшин, Мусатова, Гордон, Дзюба». Причём Тарковский не попал в этот перечень. «Тарковский, безусловно, талантлив, но неровен» – такой была характеристика Тавризяна.

М.Г.: Идём дальше вместе со студентом Шукшиным. Второй курс. Шукшин играет Старика в учебном спектакле по рассказу Александра Серафимовича «У обрыва». О том, как он готовился к роли, вспоминает Ирина Жигалко:

Рассказ произвёл на Шукшина сильное впечатление. Я лично знала Серафимовича (ещё в студенческие годы подружилась с его семьёй). Василий настойчиво допрашивал: каким Серафимович был в жизни, как слушал (слушать собеседника Серафимович умел превосходно), как говорил? Очень интересовала Шукшина драматическая история рассказа, написанного в разгар революции 1905–1907 годов; интересовали Шукшина и географические подробности (в частности, на какой большой реке происходят описываемые в рассказе события).[139]

Серьёзный подход, ничего не скажешь! Может, именно благодаря этому в актёрских дисциплинах Шукшин делал успехи? Но ещё, надо признать, у него сразу открылась способность «держать», завораживать зрителя. А это, извините, в вузе не сформируешь. Это – от Бога.

Е.П.: Не удивлюсь, если актёрский талант стал открытием и для самого Василия Макаровича. Нет никаких данных о том, что он как-то «актёрствовал» в детстве, а его школьные опыты, как мы помним, были скорее неудачны. Но неожиданно открывшийся актёрский дар в жизни его поддержал, да ещё как! Помог поверить в себя – на пути к дару режиссёрскому и дару литературному.

И вот что интересно: актёрство как способ показа реальности он сразу стал осмыслять, рефлексировать по этому поводу, причём – в художественной форме. Примечательный фрагмент про это есть в его раннем рассказе «И разыгрались же кони в поле».

Там Миньку, учащегося на артиста, посещает проездом на курорт отец, председатель колхоза, Кондрат (считается, что в основу истории положен визит к Шукшину его дяди, тоже Шукшина, Александра Леонтьевича). Минька, выпив с отцом коньяка, излагает тому своё понимание актёрского дела – со ссылкой на педагогов.

– Вот ты, например, человек, – заговорил он, слегка пошатываясь. – И мне сказали, что тебя надо сыграть. Но ведь ты – это же не я, верно? Понимаешь?

– Понимаю. – Кондрат шёл ровно, не шатался. – Тут дурак поймёт.

– Значит, я должен тебя изучить: характер твой, повадки, походку… Все выходки твои, как у нас говорят.

– А то ты не знаешь?

– Я к примеру говорю.

– Ну-ка, попробуй мою походку, – заинтересовался Кондрат.

– Господи! – воскликнул Минька. – Это ж пустяк!

Он вышел вперёд и пошёл, как отец, – засунув руки в карманы брюк, чуть раскачиваясь, неторопливо, крепко чувствуя под ногой землю.

Кондрат оглушительно захохотал.

– Похоже! – заорал он.

Прохожие оглянулись на них.

– Похоже ведь! – обратился к ним Кондрат, показывая на Миньку. – Меня показывает – как я хожу.

Миньке стало неудобно.

– Молодец, – серьёзно похвалил Кондрат. – Учись – дело будет.

– Да это что?.. Это не главное. – Минька был счастлив. – Главное: донести твой характер, душу… А это, что я сейчас делал, – это обезьянничанье. За это нас долбают.

– Пошто долбают?

– Потому что это не искусство. Искусство в том, чтобы… Вот я тебя играю, так?

– Ну.

– И надо, чтобы в том человеке, который в конце концов получится, были и я и ты. Понял? Тогда я – художник…

Наверняка именно этому учили Шукшина во ВГИКе.

М.Г.: Перед нами система Станиславского в максимально кратком изложении. «Чтобы в том человеке, который в конце концов получится, были и я, и ты». Хоть вешай в качестве девиза перед актёрским классом! Система, как мы знаем, востребованная и в Голливуде.

Е.П: Однако тут есть кое-какая закавыка. Шукшин-то ведь – не на актёра учится. С актёрством у него всё в порядке, и это ещё сказано недостаточно сильно. В высшей степени всё хорошо у него с актёрством! Скоро уже и настоящие роли пойдут в кино, и не маленькие. А вот именно что требуемые от студента режиссёрские навыки – даются ему не без труда… А то он вовсе и сам – тормозит, упирается. У той же Жигалко читаем:

Многое встречало его сопротивление, и это «многое» включало в себя… основные элементы профессии кинорежиссёра. За свою педагогическую практику не припомню, пожалуй, такого последовательного внутреннего сопротивления студента (именно внутреннего!) специфическим для кино способам раскрытия мира: монтажу и соответственно монтажному видению (его Ромм всячески развивал у студентов), мизансцене (в лекциях, прочитанных студентам первого курса, то есть и Шукшину, – а лекции Ромма Василий всегда слушал внимательно, можно сказать, жадно – Михаил Ильич определил мизансцену как «главное режиссёрское оружие, первое, основное»). Этими и другими видами «режиссёрского оружия» Шукшин в студенческие годы пользовался неохотно. В несколько упрощённом виде взгляд его на съёмку можно определить так: достаточно установить аппарат, актёрам хорошо играть перед ним, а всё остальное – от лукавого. Ромм его выслушивал, он выслушивал Ромма, но каждый оставался при своём.[140]

Шукшин, как мы знаем, при всей склонности к внешним компромиссам и игре «по правилам», был упрям в отстаивании своего, внутренне значимого для него, – и это упрямство здесь обнаруживается наглядно. Он не просто чего-то не понимает. Он – сопротивляется! И чему – монтажному принципу в кино! Базовому принципу!

М.Г.: Это смотря для кого базовому. Мы помним, что наставником самой Жигалко был Эйзенштейн. С огромным пиететом относился к автору «Броненосца “Потёмкин”» и Ромм. А для Эйзенштейна и его последователей монтаж и правда был важнейшим элементом киноповествования. Для них – но не для Шукшина. Его (особенно в те годы) скорее привлекали работы неореалистов, где повествование было не рвано-монтажным, но плавным, будто документальным, в ритме самой жизни…

Е.П.: Тем не менее, через сопротивление (может, и самому себе) Шукшин преуспел и в режиссёрских штудиях. Говоря об итогах следующего, второго курса, Ромм отметил:

Мастерская держится такими людьми, как Тарковский, Гордон, Китайский, Дзюба… Шукшин – одарённый человек. Пять очень сильных режиссёров дают надежду на хорошее будущее, если хорошо сложится их судьба.[141]

М.Г.: При том, что шукшинская курсовая работа доделана не была.

Сейчас отснял свою курсовую работу (звуковую). 150 м. По своему сценарию. Ещё не смонтировал. Впервые попробовал сам играть и режиссировать. Трудно, но возможно. Это на будущее.[142]

Так писал он Ивану Попову. На окончание фильма не хватило денег: вгиковские бюджеты были крайне скудны. Да ещё вмешался случай – отснятый материал был испорчен при проявке…

Увы, первый режиссёрский опыт Шукшина могли оценить только педагоги, но не мы с вами. Эта работа не сохранилась. Даже название её забыто. Речь в ней шла о каких-то целинниках, какую-то даже декорацию Шукшин сооружал в павильоне, вроде палатки…

Но неудача Василия Макаровича не сломила. Он, как обычно, полученные навыки положил в свою копилку и пошёл дальше. Прекрасное, завидное свойство!

Е.П.: Однако Александр Гордон и Андрей Тарковский своих «Убийц» по Хемингуэю доделали и показали. Почему так вышло – бог весть. Всегда кому-то больше везёт, кому-то меньше.

«Убийц» и сейчас можно посмотреть. Ну, ничего особенного, просто студенческий фильм. Нашлась там роль и Шукшину. Но тут уже подоспели для него роли и покрупнее – прежде всего, конечно, в фильме Марлена Хуциева «Два Фёдора» (1957). Первая настоящая роль – и сразу успех!

М.Г.: Следствие первого успеха было парадоксальным. Столь желанная некогда учёба во ВГИКе перестала для Василия Макаровича быть чем-то приоритетным. Можно сказать, что напряжённо, по-настоящему он учился здесь только два первых курса. В марте 1958 года он напишет в одном из писем матери:

У меня сейчас трудные обстоятельства. Дело в том, что я снимаюсь в фильме, а занятия в институте уже начались. И из Одессы не отпускают, потому что съёмки в разгаре, и с институтом – пахнет порохом. Могут предоставить годовой отпуск, а я этого не хочу. Роль, правда, хорошая, и фильм, наверно, будет хороший… С институтом – приложу все силы, но год не пропущу.[143]

Чтобы не терять год, Шукшин в апреле попросит во ВГИКе отпуск на восьмой семестр, обязуясь сдать весенние экзамены вместе с курсом. То есть снова, как и в случае с аттестатом зрелости, сдаёт всё экстерном. Какая тут регулярная учёба!

Е.П.: Но что характерно, за вуз Шукшин держится – дипломную работу делает, хотя и не без скрипа (но опять же: не все его однокурсники с дипломом справились).

Понятно, что руководство ВГИКа, хоть и шло ему навстречу, было не очень довольно. На жёстком «разборе полётов» после драки и попадания в милицию ректор вуза Грошев скажет прямо:

Возможно, мы немного ошиблись, предоставив ему свободу действий, позволяя ему сниматься, выступать в роли актёра, в то время как ему нужно совершенствовать своё режиссёрское мастерство. Мы хотим, чтобы он стал настоящим режиссёром, поэтому и советуем ему совершенствовать режиссёрское мастерство, а не увлекаться актёрским.[144]

Сказать-то сказал, но из вуза – не выгнал. К тому времени (1959 год) Шукшин уже снимался вовсю, был нарасхват не в учебных павильонах – а на настоящих студиях! Может быть, вузовское начальство им даже втайне гордилось. Наш, вгиковский, молодой, – а уже звезда!

М.Г.: Кстати, если на главную роль в «Двух Фёдорах» Шукшин попал, можно сказать, по воле случая, то на саму картину работать он пришёл по вузовскому направлению, как режиссёр-практикант. И, если судить по характеристике, отправленной в вуз режиссёром-постановщиком, Марленом Хуциевым, с режиссёрской практикой он справился хорошо. Хуциев писал:

В подготовительном периоде Шукшин занимался подбором актёров, принимал участие в работе над режиссёрским сценарием и сметой, в разработке планировок, решений костюмов, гримов и выборе мест натурных съёмок. Проводил репетиции актёрских проб, снимал отдельные пробы, а также кадры осенней натуры.

Кроме того, Шукшин имел отдельное, очень ответственное задание – отбор документальных материалов Великой Отечественной войны и первых послевоенных лет. С этой целью он много и кропотливо проработал в кинофотофоноархиве СССР, в архивах музея Советской армии и Украинском республиканском архиве, отобрав интереснейший, ценнейший материал, который ежедневно оказывает огромнейшую помощь в работе над картиной.

В съёмочном периоде Шукшин проводит все предварительные репетиции сцен, в которых он не занят. Но если даже и занят, то в тех кадрах, где свободен, он находит возможность выполнять свои режиссёрские обязанности.

Шукшин считает картину своим личным делом, не ждёт, когда ему будет дано задание, а находит работу себе сам. Он участвует в подготовке очередных объектов, в монтаже текущего материала. В обсуждении предстоящих съёмок Шукшин всегда присутствует как активная единица.

Он обладает настоящим творческим темпераментом, хорошей жизненной фантазией. У него всегда очень свой, шукшинский ход мыслей, большой запас наблюдений…[145]

После первого курса, то есть летом 1955 года, Михаил Ромм предложил своим студентам поработать у него на фильме «Убийство на улице Данте», где впервые взошла звезда актёра Михаила Казакова. Как ни странно, большинство учеников Ромма от этой чести уклонились, поехали на съёмки только двое.

Шукшину тоже было не до улицы Данте: ему надо было ехать в Сростки, разбираться со своими «отношениями». Тем более, что тем летом выходила замуж его сестра Наталья. По сохранившимся свидетельствам, ожидалось, что свадьбу сыграют и Шукшин с Марией Шумской. Она его ждала – в довольно неопределённом статусе невесты. Он ей писал письма… И Шукшин довёл свои алтайские брачные дела до конца – но не тем летом 1955 года, а лишь год спустя.

Свадьбу сестры он опишет через 15 лет в статье «Монолог на лестнице». Думается, не без некоторых преувеличений и искажений, вызванных прежде всего идеологическими задачами того материала – напряжённого, проблемного разговора о деревне и городе. Но тем не менее, свидетельство ценное, да и просто яркое:

Я выдавал замуж сестру (на правах старшего брата, за неимением отца. Это было далеко, в Сибири). По всем правилам (почти по всем) старинной русской свадьбы. Красиво было, честное слово! Мы с женихом – коммунисты, невеста – комсомолка… Немножко с нашей стороны – этакая снисходительность (я лично эту снисходительность напускал на себя, ибо опасался, что вызовут потом на бюро и всыплют; а так у меня отговорка: «Да я ведь так – нарочно»). Ничего не нарочно, мне всё чрезвычайно нравилось. Итак, с нашей стороны – этакое институтское, «из любопытства», со стороны матерей наших, родни – полный серьёз, увлечённость, азарт участников большого зрелища. Церкви и коней не было. О церкви почти никто не жалел, что коней не было – малость жаль. Утверждаю: чувство прекрасного, торжественный смысл происходящего, неизбежная ответственная мысль о судьбе двух, которым жить вместе, – ничто не было утрачено, оттого что жених «выкупал» у меня приданое невесты за чарку вина, а когда «сундук с добром» (чемодан с бельём и конспектами) «не пролез» в двери, я потребовал ещё чарку. Мы вместе с удовольствием тут же и выпили. Мы – роднились. Вспоминаю всё это сейчас с хорошим чувством. И всегда русские люди помнили этот единственный праздник в своей жизни – свадьбу. Не зря, когда хотели сказать: «Я не враг тебе», говорили: «Я ж у тебя на свадьбе гулял».[146]

Е.П.: Увы, муж сестры Василия Макаровича через несколько лет умрёт; Шукшин будет очень много помогать и Наталье, и племянникам.

Но свадьба была – громкой, на всё село.

Надо думать, у Марии Шумской накопилось тогда к жениху немало вопросов. Эти вопросы задавал себе и сам жених. Известна фотография Шукшина, посланная им Марии Шумской из Москвы в 1954 году, на первом курсе, с надписью: «Что делать? Жениться или не жениться?». Шутка? Ничего себе шуточки!

Год спустя они всё же сходили в ЗАГС, но безо всякой подобной грандиозной свадьбы, так хорошо описанной им… Сходили, ну и всё тут же завершилось… Скандалом прямо на ступеньках ЗАГСа.

М.Г.: Однокурсник Шукшина Валентин Виноградов вспоминал:

Первая жена была с родного Алтая. Её Шукшин бросил. После этого к нему в Москву приезжал бывший тесть, сильно ругался. Это происходило при мне, в Васиной комнате в коммуналке. Отец девушки был маленького роста, поэтому я с интересом наблюдал, как он наскакивал на Васю с угрозами. Мол, сию минуту соберёт партсобрание, если Шукшин не вернётся к его дочери.[147]

Угрозы – не помогли…

О дальнейшей судьбе Марии Шумской мы уже писали. И о том, что ни она не забывала Василия Макаровича (прожив 90 лет), ни он, судя по многочисленным свидетельствам и воспоминаниям.

Е.П.: Понятно, почему после лета 1956 года визиты Шукшина в Сростки стали крайне редкими. Скорей всего – неудобно было перед женой / не женой и её роднёй.

К тому же в конце 1956 года у Василия Макаровича обострилась язва, и Шукшин слёг в больницу. Известно письмо Сергея Герасимова, направленное главврачу Боткинской:

Глубокоуважаемый Александр Николаевич!

Простите, что затрудняю Вас просьбой. Студент института кинематографии т. Шукшин тяжело заболел, и, видимо, потребуется хирургическое вмешательство. Шукшин – человек высоко одарённый, и весь коллектив института очень взволнован его болезнью и дальнейшей его судьбой.

Очень прошу Вас принять его в Вашу клинику для необходимых исследований и, если нужно, операции.

Ещё раз простите меня, но очень рассчитываю на Вашу помощь.

С уважением, С.А.Герасимов, деп<утатский> бил<ет> № 577.

2.01.1957 г.[148]

Да… Любили Василия Макаровича во ВГИКе! Возлагали на него большие надежды – и потому прощали многие его закидоны, заботились, да ещё как!

М.Г.: Совсем не обыденное это было дело – попасть в такое место, но в итоге в престижную клинику его всё-таки взяли. Подлечили. Как писал Василий Макарович матери:

В институте через огромные связи (вплоть до ВЦСПС) я получил направление в Боткинскую б<ольни>цу, в кремлёвское отделение. Там мне сказали, что нужно лечь к ним для исследования, но по предварительным обследованиям они сказали, что такой спешки с операцией нет. Таким образом, я сейчас сдаю экзамены, после них ложусь в Боткинскую, а затем еду на курорт.[149]

Очень деловой тон, заметим. Попал алтайский деревенский парень в кремлёвское отделение – и пишет про это как ни в чём не бывало. Поехал на курорт в Трускавец, где нынче сутки самого скромного пребывания стоят сотни долларов. И всё это – студентом. И, разумеется (не знаю, стоит ли говорить очевидное, – но для молодёжи, выросшей в условиях нашего «дикого капитализма», скажу), абсолютно бесплатно.

Е.П.: Бесплатно – но по блату. А попасть в «блатные» вчерашнему жителю Сросток, сыну репрессированного, – тоже достижение!

Но кстати: именно в том же 1956 году он узнал о реабилитации своего отца. Есть много свидетельств того, какую бурю эмоций испытал тогда Василий Макарович. Он был просто потрясён. Апофеозом такой точки зрения можно считать мнение Лидии Чащиной-Александровой:

Василию трудно многое досталось. Я не имею права об этом говорить, но ведь он пережил трагедию – его отца расстреляли. И сын, когда в армии вступал в партию, отрёкся от него… А потом пришла реабилитация. Вася, когда на него находил момент откровения, с горечью мне говорил: «Лидок, ты понимаешь, какой я грех совершил? Я так верил во всё это, а теперь коммунистов ненавижу». И я, желторотик, нихрена не понимая, спрашивала: «Как же ты теперь жить будешь?» А он, играя желваками, отвечал: «А вот так. Врать буду!» И добавлял: «Я им не какой-то недоумок деревенский. Всех их обману!» Только вместо «обману» другое слово употреблял – матерное.[150]

Всё сказанное этой влюблённой и покинутой дамой следует, конечно же, делить как минимум на 10. Или вовсе понимать ровно наоборот. Не факт, что такой разговор между ними происходил вообще. А если и происходил, то как минимум через несколько лет после того, как Василий Макарович получил официальное подтверждение невиновности Макара Леонтьевича. Потому как очень я сомневаюсь, что он и раньше искренне считал отца виноватым и беззаветно верил в дело Ленина – Сталина. Роман «Любавины» тому порукой. Из него совершенно ясно, как относились сибирские мужики к советским властям. А Василий Макарович – отпрыск тех мужиков, да и сам до конца дней своих сибирским мужиком оставался. Гениальным сибирским мужиком.

М.Г.: Александр Гордон описывает реакцию Шукшина так:

Когда в пятидесятые годы пришла бумажка о его посмертной реабилитации, он тяжело переживал трагедию своего отца. «Я стыдился отца всю жизнь, а оказалось, что он ни в чём не виноват. Как же мне жить теперь со своей виной перед ним?» – говорил Василий.[151]

«Стыдился» – здесь процесс не столько внутренний, сколько внешний. Шукшин старательно прятал факт о репрессированном отце в анкетах и автобиографиях. Просто потому, что закономерно опасался: это станет препятствием на его собственном пути. Но если ты отказываешься от отца, признанного виновным, – ты невольно становишься на сторону его обвинителей. Это полдела, если бы Макар Леонтьевич и взаправду был бы виноват. А оказалось, что нет! Сама власть это признала. Ситуация непростая.

Е.П.: Но ведь в такой же ситуации оказались миллионы современников и ровесников Василия Макаровича! И, боюсь, далеко не все они эту свою личную трагедию преодолели. А вот он – смог.

Мать Василия Макаровича отреклась от мужа – неизвестно, веря или не веря в его виновность. Но ей было чем оправдаться перед собой и людьми: она сделала это ради блага сына и дочери. Сам Василий, войдя в возраст, не побоялся носить фамилию отца. И, в отличии от матери, от отца не отрекался, но просто о нём умалчивал. Таился. Скрывал. Скрывался… Конечно, переживал.

А свои чувства и эмоции – обращал в произведения. Создавая книги и фильмы, Шукшин выговаривал в них для всех нас свою боль, свою вину, свою веру и надежду.