М.Г.: Шукшин поступил во ВГИК в 1954 году – в эпоху перемен. Достроили (к моменту поступления Шукшина даже ещё не до конца) корпус вуза на улице Вильгельма Пика, это совсем рядом с ВДНХ. Сдали в эксплуатацию общежитие не слишком далеко от корпуса, у платформы Яуза. До этого занятия проходили в соседней киностудии им. Горького, а обитали студенты кто где. Будущий друг и соратник Шукшина Анатолий Заболоцкий, пришедший в институт на год позже, вспоминал:

Жили в зимних дачах, арендуемых институтом у владельцев по Ярославской железной дороге. Мне выпало жить на станции Мамонтовка. Утром чуть свет бежали на электричку. Если в начале седьмого не проснёшься – на первую пару лекций не поспеешь. Мёрзли в этих дачах и на платформе, зато каким же раем показалось новое общежитие, куда переселились на следующую осень: четверо в одной комнате! Пятый этаж – женский, четвёртый этаж – режиссёрский, на третьем – сценаристы и киноведы, на втором – художники и операторы. После холодных веранд пахнущее краской общежитие в Ростокино грезилось родным домом.[101]

Однако главным было – не общежитие и не новый корпус: после смерти Сталина повеяло оттепелью, и советское кино сразу же среагировало на эту тенденцию. (Как увидим, очень чутко уловил эти веяния мастер Шукшина и Тарковского Михаил Ромм.)

Для студентов было гораздо важнее, что заканчивалась эпоха малокартинья, когда студии могли выпустить не более одной-двух лент в год, а значит, росла потребность и в кинематографических кадрах.

Стали появляться и в советском прокате, и – особенно – в просмотровых ВГИКа немало свежих зарубежных картин. Вообще, крепло международное сотрудничество, невиданное ещё пару лет назад: в год поступления Шукшина делегаты ВГИКа, парижского ИДЕКа, Мадридского киноинститута, Польского, Чехословацкого киноинститутов и представитель Союза продюсеров США учреждают в Канне Международный центр связи школ кино и телевидения (СИЛЕКТ).

Тогда же во ВГИКе начинается подготовка иностранных студентов. В основном для стран Восточной Европы – Болгарии, Румынии, ГДР, Венгрии, Польши и Чехословакии. (Учился парень из ГДР и на одном курсе с Василием Макаровичем.) Плюс Африка и Азия – как и во всех вузах столицы.

Некоторые мемуаристы вспоминают, что Шукшин то ли подрался, то ли пытался подраться с негром… История эта, как и множество других случаев из жизни Шукшина, имеет немало вариантов, но в целом это очень похоже на очередной «шукшинский миф» – хотя бы потому, что исследователи отыскали в архивах стенограмму собрания по исключению Василия Макаровича из ВГИКа за драку. Так вот: никакого негра в материалах дела нет и в помине! Есть – поляк. Но и его Шукшин не обижал – наоборот, они с ним вдвоём, посидев в ресторане гостиницы «Турист» (через дорогу от ВГИКа), напали по пьяному делу на сотрудника милиции! Как в том анекдоте: не негр, а поляк, не его бил, а бил вместе с ним… Вот что говорится в протоколе собрания:

Вместе с поляком знакомым в день 15-летия Польской Народной Республики напились и дебоширили на улице и подрались с милиционером. После чего обоих забрали в милицию. Затем их отпустили, после чего поляк сразу же уехал к себе на родину, а на Шукшина было заведено дело в милиции. Тогда Шукшин подал заявление в партбюро института с просьбой об оказании ему человеческой помощи, чтобы не допустить его до тюрьмы, которая ему грозила, и дать ему характеристику положительную, кроме того, за Шукшина ходатайствовал известный народный артист и режиссёр Ромм. Благодаря этому дело Шукшина в следственных органах было прекращено. Но здесь мы должны всё же примерно наказать товарища Шукшина и предостеречь его в дальнейшем от дурных поступков. Партбюро решило вынести ему строгий выговор с предупреждением и занесением в учётную карточку.[102]

В обсуждении судьбы Шукшина участвовал ректор ВГИКа Грошев, секретарь парткома Никифоров. Сам Шукшин сказал (так это занесено в протокол):

Я не пьяница, но как-то так получается, если случайно выпью, то обязательно теряю волю над собой и совершаю непростительные поступки. Даю слово никогда больше не пить.[103]

Ну, это он, так сказать, погорячился. Дело было в 1959 году, ещё лет десять после этого Василий Макарович выпивал крепко и, прямо скажем, выпивши был весьма часто несдержан…

Е.П.: Наобещал коммунистам с три короба – и ладно, зато остался в вузе, тем более уже был на выпускном курсе и активно снимался в кино. Из-за такой ерунды и правда могли человеку судьбу сломать. Может, с негром драка была в другой раз? Потому как в истории Василий Макарович попадал регулярно… И в милицию дорога была ему знакома. Всё по пьяной лавочке!

М.Г.: Да, надо сказать, что выпивал он в студенчестве – крепко. Да и женщинами интересовался (и они им).

Александр Гордон, однокурсник Шукшина и будущий муж сестры Андрея Тарковского, Марины, пишет:

Водку пили частенько, иногда теряя чувство меры. Режиссёр Алексей Сахаров рассказал мне как-то о таком эпизоде из этой зловредной серии: по коридору общежития, как по деревенской улице, раскачиваясь из стороны в сторону, шли, обнявшись, Шукшин и Гордон, и очень «музыкально» горланили: «Бывали дни весёлые…».[104]

<…> Говорили обо всём: о ролях, о сокурсниках, о женщинах. Вася – глаза щёлочкой, смеются – поправляет: «О бабах, Саня, о бабах, так правдивее».[105]

При этом Шукшин был – особенно на первых курсах – рьяным комсомольским активистом. Потом и в партию вступил. На втором курсе, в ноябре 1955-го. Напомним, поступал во ВГИК он кандидатом в члены, хотя многие пишут, что он к тому времени уже был «партейным», как говорят в Сибири. Но достоверно известно, что он был комсоргом курса, потом членом вузовского комитета комсомола. Досталось от него, например, звезде шестидесятых Людмиле Гурченко; об этом вспоминала однокурсница и подруга Гурченко, актриса Инна Выходцева:

Надо было видеть, как он проводил собрания – распекал подражателей Запада на чём свет стоит, камня на камне от них не оставлял. И повезло же Люсе Гурченко попасть под его горячую руку! Люся ведь во всём подражала Лолите Торрес – исполнительнице главной роли в культовом тогда фильме «Возраст любви». И Шукшин выступил с повесткой: «О подражании Люси Гурченко Лолите Торрес». Уж Вася Люсю пропесочивал, пропесочивал… Потом перешёл на уговоры: «Ну, зачем тебе сдалась эта Торрес? Ты пой лучше наши, русские песни». Но Гурченко заявила: «Что хочу петь, то и буду!». За это ей «поставили на вид», то есть сделали строгое предупреждение.[106]

Особенно жёстко выступал Шукшин-активист против стиляг, которых, кажется, ненавидел вполне искренне. Писал Ивану Попову, троюродному брату:

Пробовал развернуть кампанию против стиляг – в райкоме получил благодарность, в институте врагов.[107]

Ясное дело, вгиковская публика во все времена была примоднённой. Пятнадцать лет спустя, в статье «Мода»[108], Шукшин напишет:

Я в своё время боролся с узкими брюками, и не так уж это было безобидно. Только не поднимается рука – бить себя в грудь. Не могу… Чем были плохи узкие штаны? Да ничем. Меньше пыли подымали с пола, некая экономия материи. Правда, ничего особенного в них не было. Отчего же возня была? Вот почему. Если, например, армия молодых людей зашагала по улицам в узких штанах, то часть их, этак с батальон, обязательно выскакивает вперёд и начинает отчаянно обращать на себя внимание. И они-то, думая, что они народ крайне интересный, смелый, скоро начинают раздражать. Потому что искусства одеваться здесь нет, а есть дешёвый способ самоутверждения. Здесь налицо пустая растрата человеческой энергии, ума, изобретательности – почему же на это не указать? Другое дело, мы указывать не умеем. В борьбе за их (этого батальона молодых людей) самостоятельность утрачиваем разум и спокойствие. Я, например, так увлёкся этой борьбой, так меня раззадорили эти «узкобрючники», что, утратив ещё и чувство юмора, всерьёз стал носить… сапоги. Я рассуждал так: они копируют Запад, я «вернусь» назад, в Русь.[109]

То есть и 15 лет спустя, вроде бы даже осуждая сам себя, посмеиваясь, он к стилягам остаётся беспощаден. Про шукшинские сапоги мы ещё поговорим, это интереснейшая деталь! Но отметим, что он здесь снова мистифицирует – будто бы стал носить сапоги только после своей борьбы с «узкобрючниками». Ничего подобного! В воспоминаниях современников сапоги фигурируют с самого момента поступления во ВГИК, так что стиляги, в противовес которым Шукшин якобы надел сапоги, точно ни при чём.

Вступая в партию, Шукшин написал в заявлении кратко и красиво:

Прошу принять меня в чл. КПСС. Со всем, что делает Партия, – согласен. И сколько хватит сил и ума, буду помогать строить коммунизм.[110]

Рекомендацию ему дал сам Михаил Ромм:

Тов. Шукшин дисциплинированный, сознательный, упорный в труде и глубоко преданный партии человек, пришедший во ВГИК с большим жизненным опытом. Несмотря на пробелы в первоначальном образовании и недостаточный запас накопленных знаний, он преодолевает свои недостатки и является одним из лучших студентов моей мастерской.[111]

Судя по отзыву Ромма, Василию Макаровичу приходилось нелегко, особенно вначале. Сам он признавался позднее в беседе с киноведом Валерием Фоминым:

Приехав учиться в столичный вуз из деревни, долгое время чувствовал себя как-то очень растерянно. Здесь всё было по-другому. Даже говорили как-то совсем иначе. Я стеснялся своего деревенского говора, слов, к которым привык и которых здесь никто не произносил. И чтобы не выделяться, пытался даже какое-то время переучиться говорить – и выражаться, как все начитанные, образованные московские ребята. Помню эту мучительную пору. И насмешки над собой, и свой собственный стыд перед тем, что уродовал, коверкал свою мысль, потому что коверкал слово. И, пройдя эту ужасную школу говорить не своим языком, возненавидел и себя и других, кто так же поступал. И на всю жизнь невзлюбил всякую манерность изложения.[112]

Перед ним стоял соблазн, знакомый каждому, кто приехал в столицу из глубинки (как и мы с вами когда-то): стать таким же, как условные «все», ассимилироваться, – или упорно оставаться иным, пусть это даже внешне будет походить на конфронтацию. Совершенно очевидно, что Шукшин ассимилироваться – не желал.

Путь из далёкой провинции, из деревни в столичный вуз, а затем в творческую, или научную, или управленческую среду – это самое обычное дело, и через какое-то время бывшего крестьянина почти не отличить от горожанина. Этим путём, кстати, прошли почти все однокурсники Василия Макаровича: коренных москвичей в роммовской мастерской было всего-то шестеро. Меньше четверти!

Шукшин выделялся – сознательно. Один его внешний вид чего стоил!

Многие считали (например, Василий Белов), что ещё во ВГИКе Шукшин пошёл на конфликт с будущим киноокружением. Анатолий Заболоцкий сочувственно цитирует высказывание шукшинского друга и соратника, оператора Александра Саранцева:

Совершенно ясно, что во ВГИКе с первого курса, а может, ещё и с абитуриентских ступенек этого учебного заведения, конфликт Шукшина обострился окончательно, стал социально и этически вполне им осознанным… Вне этого конфликта с окружением – нет Шукшина. Писателя. Режиссёра. Актёра…[113]

Е.П.: Не соглашусь ни с Беловым, ни с Заболоцким. Это не было ассимиляцией – но не было и конфронтацией, сплошным, непрекращающимся конфликтом. Возможно, только в самом начале, когда Шукшин гонял стиляг… Потом его игра стала – сложнее. Вот что он говорит в статье «Ещё раз выверяя свою жизнь…»:

…до поры до времени я стал таить, что ли, набранную силу. И, как ни странно, каким-то искривлённым и неожиданным образом я подогревал в людях уверенность, что – правильно, это вы должны заниматься искусством, а не я. Но я знал, вперёд знал, что подкараулю в жизни момент, когда… ну, окажусь более состоятельным, а они со своими бесконечными заявлениями об искусстве окажутся несостоятельными. Всё время я хоронил в себе от посторонних глаз неизвестного человека, какого-то тайного бойца, нерасшифрованного.[114]

В общем, «молчи, скрывайся и таи»! Очень откровенное признание! И – своеобразное решение основной проблемы настоящего, талантливого творца: как войти в советское искусство, но не стать, извините за тавтологию, советским «совком».

М.Г.: Отношения Шукшина с товарищами действительно были двойственными. С одной стороны, он был парнем компанейским. К тому же поступил во ВГИК уже 25-летним, и с таким жизненным опытом, который многим его младшим однокашникам и не снился. В таком возрасте разница в 5–7 лет – очень важна! Судя по воспоминаниям, он многим казался благожелательным старшим товарищем. Молодые ребята понимали – он мудрее их, что ли.

Иногда называют Шукшина застенчивым, но это – бред собачий. Ходил он тихо, говорил негромко, больше молчал, вообще не любил высовываться, но по тем взглядам, что бросал он на окружающих, особенно если удавалось поймать эти взгляды, когда он не замечал, что за ним наблюдают, не оставалось сомнений, что он цену себе знает и людей видит насквозь.[115][116]

Это из воспоминаний уже упомянутого оператора Александра Саранцева, который поступил во ВГИК на год раньше Шукшина.

Александр Гордон подтверждает:

С однокурсниками Шукшин держался ровно и доброжелательно. Никого особенно к себе не приближал, наблюдал же и интересовался – всеми: и теми, что попроще, и молодой московской интеллигенцией, её взглядами, вкусами, повадками. Делал это незаметно, деликатно, но видел всех и каждого – насквозь.[117]

Другой сокурсник Шукшина, режиссёр Валентин Виноградов, говорит ещё определённее:

Шукшин в жизни играл роль горьковского Луки – всегда всех утешал, особенно когда учился во ВГИКе. По своему уму и опыту он был взрослее всех. Всегда вдумчив и серьёзен. Шукшин не мог не вызывать уважения у однокурсников, которые то и дело просили у него совета. За него все переживали. Вася был отличником, и когда однажды ему светила тройка за сценическую речь, весь курс стал на его защиту, бойкотируя посещение занятий по этому предмету. Преподаватель Алла Наумова плакала из-за того, что студенты повели себя так жёстко, но потом всё же поставила Васе четвёрку. Шукшин всем помогал, поэтому не ответить ему взаимностью было бы преступлением.[118]

Студенты бойкотируют преподавателя, чтобы поддержать товарища! Редкий случай. И даже если в рассказе есть преувеличение, оно вполне характерно – Шукшина действительно на курсе уважали.

Однако были и те, кто его недолюбливал. Некоторые, зная Шукшина не слишком близко, считали его активистом-карьеристом.

Даже Анатолий Заболоцкий признаётся:

Шукшина я в ту пору не принимал, как с сибиряком здоровался, и не более того, старался не разговаривать. Осуждал однозначно.[119]

Потом они познакомились поближе – и стали друзьями на всю жизнь.

Знаменитый киновед Наум Клейман в беседе для проекта «Устная история» приводил и причины недовольства однокурсников:

Надо сказать, что Васю Шукшина мы во ВГИКе очень не любили, потому что Вася ходил в кирзовых сапогах, гимнастёрке и телогрейке – специально, презирал всех этих… и Андрея, своего сокурсника. Были у нас комсомольские патрули, которые этих низкопоклонников-«узкобрючников», как их называли… У нас были во-о-от такие брюки, а эти ходили в «дудочках», «дудочки» надо было доставать за валюту, у нас таких вещей не было. Так вот, Вася на комсомольском собрании ВГИКа – что всех возмутило – сказал, что он бы бритвами резал всех этих «узкобрючников», в том числе Андрея Тарковского. Мы были на втором курсе, думаю, в то время он для меня был воплощением совершенно тёмного сознания.[120]

Кстати сказать, и Клейман изменил своё мнение о Шукшине, восхитившись его ролью в фильме Марлена Хуциева «Два Фёдора», а потом и пообщавшись поближе.

Самого же Шукшина, думаю эта ситуация вполне устраивала. Нравиться всем и каждому он отнюдь не стремился. Когда было надо для дела – да, мог обаять кого угодно. С товарищами по курсу и по общежитию был, как видим, очень приветлив, всегда помогал. А остальные – пусть думают что хотят.

А насчёт Тарковского – это ещё не факт; Клейман мог перепутать или привести это имя для весомости. Тарковский всё же входил в «ближний круг» товарищей Шукшина (отнюдь не друзей при этом!), а к этому кругу отношение у Василия Макаровича было особым.

Но, с другой стороны, это внутреннее разделение на «них» – «китов», как было сказано во вступительном эссе, и «нас» (а вернее – «меня»), так сказать, будущего «китобоя», существовало и в отношении близких товарищей. И оно не могло не прорываться.

Характерны воспоминания выпускника сценарного факультета ВГИКа Марка Гаврилова:

Вася постоянно, особенно в пьющей компании, подчёркивал: мол, мы от сохи, мы ваших кантов-аристотелей на этом самом… видели. Нам бы чего попроще.

Я вот, например, задыхаюсь в ваших каменных мешках. Где тот бугорок, на который можно присесть? Сплошные асфальтовые поля… <…>

Ходил Вася всегда в галифе и солдатских сапогах. А надо учесть, что многие вгиковцы были из интеллигентных и обеспеченных семей. Хватало тут и детей корифеев литературы, искусства, кино, культуры. <…>

И вот как-то глубокой ночью дверь нашей комнаты № 306 вгиковского общежития распахнулась. На пороге – Вася Шукшин. Слегка покачивается с пятки на носок в своих «смазных сапогах». Может, и подвыпивший, но вообще-то у него манера была такая – покачиваться, беседуя с кем-нибудь. Мы вчетвером уже в постелях. <…> Настоящий театр одного актёра для четырёх зрителей, возлежащих, подобно римским патрициям. И уж очень красиво рисуется выразительная шукшинская фигура в дверном проёме, подсвеченная тусклой коридорной лампочкой.

– Так мы ведь не только частушки да похабные анекдоты имеем, – будто продолжает разговор Шукшин, – кой-чего и посущественней могём. Публика желает? Не смеем отказать! Я – Гамлет, принц датский!

И он исполнил монолог Гамлета. Блистательно.

Принц превратился в одного из потом уже знаменитых шукшинских чудиков. Но мы, ошарашенные, тогда этого не поняли.

За неимением занавеса датско-алтайский Гамлет-Шукшин хлопнул дверью.[121]

Прорвалось! Вот я какой, мол, на самом деле. Я, может, на самом деле принц датский. А так всё прикидываюсь деревенским простаком!

Е.П.: Ну вот и Гаврилов вспоминает про знаменитые шукшинские сапоги. Про них написаны даже стихотворения! Например, Евгением Евтушенко в 1976 году. Думаю, что поклонники Евгения Александровича не обольют меня презрением, если я скажу, что оно не из лучших у этого, столь чтимого мной поэта, – однако нам важен сам факт появления подобного текста.

М.Г.: Среди прочего в этом стихотворении есть такие строки:

Кирза – дешёвый материал; по сути – это многослойная пропитанная хлопчатобумажная ткань. Изобретена ещё в годы Русско-японской войны, в начале XX века, широко применялась во время Великой Отечественной. После войны кирзовые сапоги были признаком самой простой прослойки советского населения, прежде всего крестьян, ну и городских пролетариев. Понятно, что из неё шились лишь голенища: низ ладился из кожи. Более дорогой альтернативой кирзовых были хромовые сапоги, из натуральной кожи. Их носили офицеры. Сомневаюсь, что Шукшин носил именно кирзачи, да и заплатки ставить ему было на них уж точно ни к чему. Думаю, в нормальных щеголял, в хромовых.

Е.П.: А я считаю, мог и в кирзе ходить! Хромовые да яловые «прохоря» не всем были по карману. А «выдать» их бывшему солдату-моряку было некому. Хотя из московских интеллигентов мало кто мог на глаз кирзу от хрома отличить.

М.Г.: Шукшин ходил в сапогах и полувоенной форме как минимум лет десять – с момента поступления во ВГИК до окончания своего первого фильма «Живёт такой парень». Причём если при поступлении он мог ссылаться на то, что недавно демобилизовался, и другой одежды нет, то потом и такой «объективный» предлог пропал. Честно говоря, предлог этот сразу был сомнительным, способным обмануть разве что простодушных московских интеллектуалов: с момента демобилизации до поступления в институт прошло полтора года, можно было обзавестись и одеждой, и обувью, да и форма на Шукшине была то флотская (бушлат), то солдатская (гимнастёрка). Скорей всего, всё это было куплено им где-нибудь на Тишинке, не исключено – что специально для создания образа.

Е.П.: Что интересно, намеренно выделяясь из ряда, Шукшин рисковал даже перестараться. Кто-то из вгиковцев вспоминал, что это было похоже на «партийную униформу», и выглядел он не как «человек от сохи» из низов, а как районный сталинский бюрократ!

М.Г.: С переодеванием в «народное» часто бывает так. Пётр Чаадаев утверждал, что славянофил Константин Аксаков оделся так «национально», в кафтан и шапку-мурмолку, что народ на улицах принимал его за… персиянина. К тому времени никто уже в России мурмолок не носил.

А эстета «нетрадиционной ориентации», поэта Михаила Кузмина, в начале XX века в нарочито русской одежде (косоворотка и те же сапоги) не пускали в рестораны и демонстративно не узнавали на улицах знакомые. Собственно, на такой эффект Кузмин и рассчитывал. При том, что одетых так же, как он, было в России полным-полно – но они не ходили по ресторанам на Невском проспекте, а отдыхали в скромных трактирах и шалманах… Шукшин и Михаил Кузмин – что может быть дальше друг от друга! Но сознательный выбор вызывающей одежды их объединил…

Как написала одна современная исследовательница, «дресс-код» Шукшина «сформировался как маркер шукшинской этико-эстетической концепции и важнейшая репрезентативная часть его персонажной системы».[122] Вот посмеялся бы над этой словесной конструкцией Василий Макарович, да и крепким словцом, гляди, по ней бы прошёлся, – но, полагаю, был бы доволен: его поняли. А при жизни-то – не очень понимали, зачем ему весь этот маскарад…

Вспомним, впрочем, что и Есенин, появившись в эстетских салонах, щеголял в валенках.

Е.П.: Очень интересно про сапоги Шукшина и его первые ботинки рассказывала лично мне Белла Ахмадулина, но подробности этого рассказа таковы, что я не уполномочен делиться ими с читателями…

Но у неё про эти сапоги есть упоминание и в небольшом мемуарном очерке[123] о Шукшине. Воспоминание относится к 1963–1964 годам, когда она снималась в фильме «Живёт такой парень». Итак, по мнению Ахмадулиной,

сапоги ему не столько единственной обувью приходились, сколько – зна́ком, утверждением нравственной и географической принадлежности, объявлением о презрении к чужим порядкам и условностям.

При этом, считает Белла Ахатовна, Шукшин навоображал себе лишнего по поводу тех домов, где они тогда бывали и где его сапоги и правда смотрелись диковинно:

Люди, на чьём паркете или ковре напряжённо гостили эти сапоги, совсем не таковы были, чтобы дорожить опрятностью воска или ворса. Но он причинял себе лишнее и несправедливое терзание, всем существом ошибочно полагая, что косится на его сапог соседний мужской ботинок, продолговатый и обласканный бархатом, что от лужи под сапогами отлепётывают брезгливые капризные туфельки.

Несправедливо, с точки зрения Ахмадулиной, Шукшин ругал и Пастернака, изображённого в сапогах на знаменитом фото, где поэт работает в своём переделкинском саду.

– В сапогах! – усмехнулся тот, о ком пишу и тоскую.

Так или приблизительно так кричала я в ответ:

– Он в сапогах, потому что работал в саду. И я видела его в сапогах, потому что была осень, было непролазно грязно в той местности! А ты…

М.Г.: Тут фигура умолчания. Ахмадулина явно хотела продолжить в таком духе: его-то сапоги – оправданы ситуацией, а твои – показуха! Но промолчала, и даже нашла оправдание для самого Шукшина:

Одного-то он наверняка никогда не постиг: нехитрого знания большинства людей о существовании обувных магазинов или других способов обзаводиться обувью и прочим вздором вещей. И всё же – в один погожий день он по моему наущению был заманен в ловушку, где вручили ему свёрток со вздором вещей: костюм, туфли, рубашки… Как не хотел!

Е.П.: А вот мне она рассказывала, что, когда Шукшин раскрыл подаренную ею книжку стихов Пастернака, которого снова стали издавать после его смерти, то удовлетворённо заметил, глядя на фотографию: «А твой-то тоже в сапогах».

М.Г.: Белла Ахатовна, кстати, и сама была не чужда «семантизации» своего внешнего облика. Как вспоминает Борис Мессерер в книге «Промельк Беллы»[124], будучи за границей, супруги сумели посетить Владимира Набокова в Швейцарии за два месяца до смерти писателя. Частью образа, который муж-художник «нафантазировал» для Беллы – специально для встречи с легендой, – стал как раз предмет обуви. Совершенно несвойственный для гражданина СССР облик Беллы составили рубашка с жабо, лосины и фантазийные коричневые ботфорты – как жест противопоставления серости и грязи окружающей действительности советской власти, «иссушающей» и лишающей индивидуальности. Надеюсь, Набоков, всюду видящий знаки и символы, такой код оценил.

Про ботфорты Ахмадулиной пишет и мемуарист:

…сапожки-ботфорты, перчатки, мушкетёрский плащ, кружевные манжеты – дырка на дырке как высший писк моды, широкополая шляпа, жабо… Атос, помноженный на Миледи, плюс-минус корень квадратный из прозрачной полусферы под куполом цирка, в которой накручивает рискованные, смертоопасные виражи отчаянная мотогонщица… Это – Белла.[125]

Может, и Шукшин потому и не хотел принимать от неё «штатской» одежды в подарок, что не желал выходить из образа, из созданного им самим «семантического поля».

Нехитрый эпатаж Василия Макаровича вполне действовал на подверженную сословным предрассудкам московскую тусовку. То есть он добивался своего. Ахмадулина в фильме «Монолог» 2007 года вспоминает, как успокаивала хозяев описанных выше домов:

Я хозяевам говорила: «Вы ещё потом вспомните, кто к вам в мокрых сапогах приходил, ещё рассказывать будете».

И Владимир Коробов приводит слова, обращённые к Ахмадулиной и случайно услышанные самим Шукшиным:

Однажды он отошёл из-за стола умыть холодной водой разгорячённое лицо и услышал нечаянно, как хозяин дома, член Союза писателей, называющий себя поэтом, но подвизавшийся в основном как переводчик, рифмующий подстрочники, сказал: «Белла, как можете Вы, такая изящная, такая интеллигентная, общаться с этим сибирским сапогом, с этой грязью…» Шукшина затрясло, вбежав в комнату, он выпалил в адрес «интеллигента-литератора» несколько оскорбительных слов и едва удержал себя от оскорбления действием. В других домах до подобных инцидентов не доходило, хозяева вели себя умнее, но Шукшин с его великим и тончайшим человеческим и художественным чутьём почти всегда верно улавливал чуждость ему, внутреннюю холодность той атмосферы, в которую он, стараниями поэтессы и её друзей, попадал.[126]

Так что Василий Макарович рассчитал всё абсолютно правильно: бил в цель, становясь антикодом для «культурной элиты». «Я – не вы; я – другой» – вот смысл этого нехитрого послания.

Никакой ассимиляции! Только победа!

Е.П.: Кстати, «аэропортовская тусовка», да и настоящая «элита», например, Лев Копелев, была в восторге от прозы «деревенщиков». Считали их, по традиции демократов XIX века, солью земли (вне зависимости от качества их литературных произведений). «Вы же понимаете, Женя, что Распутин – великий писатель, и его “Матёра” – великая проза», – говорил мне Копелев.

Но Василий Макарович, на мой взгляд, – крупнее и «деревенщиков», и «космополитов».

М.Г.: Характерно, что после победы фильма «Живёт такой парень» в Венеции Шукшин эпатировать публику своим внешним видом практически перестал. «В поле», на съёмках, конечно, сапоги и фуфайку носил (а как без них в нашей глубинке), да и то кожанку предпочитал. (Анатолий Заболоцкий вспоминает, как они с Шукшиным во время съёмок «Печек-лавочек» обзавелись кожанками у спекулянтки – по 75 рублей за вещь. Именно в этой тужурке Шукшин потом снимется в «Калине красной»![127]) А в гостиные стал надевать костюмчик и туфли. Теперь за него говорили не сапоги, а лавры победителя. Но до этого во вгиковские времена было ещё ой как далеко…