Е.П.: Когда я думаю о том, что́ предпринял Василий Макарович летом 1954 года, решительно рванув в столицу, где у него не было ни кола ни двора, ни друзей, ни знакомых, – меня больше всего удивляет даже не то, как он решился на такую резкую жизненную перемену, не обращая внимания на мнения, желания и надежды начальства и родни (крепко подводя их, по сути дела), а то, почему именно ВГИК возник на его трудном пути наверх? Ведь ВГИК – это учебное заведение, куда стремились тысячи юношей и девушек страны, где конкурс доходил до сотни человек на место!
М.Г.: Есть версия, что всё вообще произошло случайно. У Владимира Коробова читаем беллетризованную версию такой легенды:
Он уверенно, как ему казалось, и поспешно вошёл в тенистый двор на Тверском бульваре, уверенно и быстро разыскал приёмную комиссию и… столь же быстро вышел оттуда, совершенно растерянный и потерянный, чувствуя внезапное полное изнеможение. Присел, не помня себя, на одну из лавочек в сквере. Такого подлого удара судьбы он не ждал. Ну ладно бы – не выдержал экзамены, не прошёл по конкурсу: горько, жалко, но… понятно. А тут…[77]
«Тенистый двор на Тверском бульваре» – это Литинститут, где вы сейчас преподаёте. Речь здесь идёт о том, что Шукшин якобы не знал о творческом конкурсе, который надо проходить обязательно и на который он безнадёжно опоздал. Могло ли быть такое? Сомнительно. Дальше у Коробова ещё интереснее:
Тут… к нему подошёл молодой Евгений Евтушенко, чья поэтическая звезда уже начинала всходить и чья эстрадная популярность была уже не за горами… Молодой Евтушенко разговорился с “простым парнем”, внимательно оглядел нелепый – полусолдатский-полуматросский, составленный частью из собственной форменной одежды и военной, неплохо сохранившейся в нафталине на дне сундука одежды деда – наряд Шукшина и полусерьёзно-полушутя изрёк: «Иди-ка ты, паря, во ВГИК, на режиссёрский. Там сейчас борются с формалистами и космополитами, там такие, как ты, “рабочекрестьяне”, нужны…»[78]
Е.П.: Ай, молодца, Евгений Александрович! Здорово Коробову загнул «паря»!
Не откажу себе в удовольствии привести ещё известную цитату, на этот раз из мемуаров Василия Белова, практически «антипода» Евтушенко, – мол, если бы не казус с Литинститутом,
неизвестно, по какому пути пошёл бы дальше Василий Макарович Шукшин, то ли скользкой тропой всяких эйзенштейнов, то ли каменистым шляхом Шолохова. Так решаются судьбы русской культуры: то гавкающими церберами, то ехидным щебетом столичных пташек.[79]
М.Г.: «Церберы и пташки» – это конечно, красиво, но кто ж поверит в такую наивность Шукшина, якобы поехавшего неизвестно куда? Жизнь уже крепко научила его так не рисковать. Да и не в шукшинском это было характере.
Даже если учесть, что нечто подобное говорил и сам Василий Макарович. Он ведь про себя и не такое ещё рассказывал!
Уже поступив во ВГИК, Шукшин писал своей невесте Марии Шумской (отношения с ней они в то время, напомню, ещё официально не оформили): «Ты знаешь, мои документы были в институте кинематографии». Шукшин, если верить этому письму, пытался – неудачно! – их забрать и передать в некий «исторический». (Историко-архивный?) Но – почему не забрал? Объяснение – удивительное!
Прихожу в приёмную комиссию, а там столпотворение – человек 700 (я не преувеличиваю) стоят друг за другом – сдают документы. К вечеру я дождался своей очереди и спросил: здесь мои документы? Мне коротко бросили: «Здесь. Вы допущены к экзаменам. Следующий!» Ну что мне было делать? Я посмотрел на окружающих меня людей, и вдруг меня взяло зло: кругом ни одного человеческого простого лица – одни маски – маски приличные, вежливые, культурные, московские, утончённые и т. д. и т. п. И я решил побороться с ними.[80]
Можно из этого вывести жизненное кредо Василия Макаровича, идеологию бойца и борца, – но как по мне, это сказано в качестве оправдания перед невестой за то, что остался учиться в Москве (а не оформился на заочное в «исторический», как обещал ей), причём оправдания – неубедительного.
Сегодня мы имеем точное доказательство, что приведённые выше (и многие другие) легенды – легендами и остаются. Документы Шукшина именно во ВГИКе, а не в Литературном или в Историко-архивном институте оказались совсем не случайно. Сохранилось письмо в приёмную комиссию ВГИКа, посланное ещё из Сросток. Написано всё определённее некуда:
«Директору Всесоюзного
Государственного института кинематографии
От гр. Шукшина Василия Макаровича
Заявление
Прошу разрешения сдавать вступительные экзамены в институт кинематографии на Режиссёрский факультет.
К заявлению прилагаю все необходимые документы.
Решение мандатной комиссии прошу направить по адресу:
Алтайский край, Сростинский р-н, с. Сростки
Шукшину Василию Макаровичу.
20 июня 1954 г.
В.Шукшин
Буду очень благодарен за возможно скорый ответ»[81].
Итак, ВГИК был выбран Шукшиным изначально, именно туда и именно на режиссуру уезжал поступать Шукшин тем летом из Сросток.
Но почему кино? Особой страстью к этому виду искусства юный Шукшин, кажется, не пылал. К литературе он пристрастился куда больше.
Тут нам не обойтись ещё без одной легенды – о случайной встрече на улицах ночной Москвы – с суперзвездой советского киноискусства Иваном Александровичем Пырьевым, знаменитым кинорежиссёром, кавалером трёх орденов Ленина, автором «Трактористов» и «Кубанских казаков», и – земляком: Пырьев тоже родился на Алтае. Он-то, дескать, и посоветовал юноше поступать во ВГИК. Легенду эту Шукшин, судя по количеству упоминаний о ней в мемуарах разных людей, рассказывал всем и каждому. Вероятно, каждый раз по-разному. Плюс сами пересказчики вносили своё.
Что ж, если такая встреча и могла быть – то ещё до службы в армии (второй раз, как видно по отправленному из Сросток в приёмную комиссию письму, Шукшин ехал в Москву уже с чёткой целью), то есть ориентировочно в 1949 году, когда замотанный нудной, тяжёлой работой юный деревенский парень вырывался из своего барака побродить по столице. Вот как об этой встрече рассказывал сам Шукшин под запись интервьюера:
После войны я совсем мальчишкой ушёл из села… Исколесил всю страну и очутился в Москве. Помню, нужно было мне где-то переночевать, а денег не было. Пристроился я на скамейке на набережной. Вдруг около меня остановился какой-то человек – покурить, видно, вышел. Познакомились. Оказалось – земляки. Он тоже из Сибири, с Оби. Узнав, что я с утра не ел, повёл меня к себе. Допоздна мы с ним чаи гоняли и говорили, говорили…
Это был режиссёр Иван Александрович Пырьев. Он мне рассказал о кино, о жизни. Что-то у него тогда не ладилось, вот и «выложился» перед незнакомым парнишкой. Когда мы встретились лет через десять, он меня и не узнал, а я этот разговор навсегда запомнил.[82]
Е.П.: Что-то мне подсказывает, что и тут не обошлось без преувеличений. «Негде переночевать», «с утра не ел», «скамейка на набережной» – знать, ровно напротив знаменитой высотки на Котельнической, где жили Пырьев и Ладынина… Прав Алексей Варламов, уж очень это похоже на этюд, словно перед нами «хорошо расписанная сценка о случайной встрече маститого кинорежиссёра и доверчивого простодушного провинциала»[83]. Больше Шукшин с Пырьевым никогда не увидятся, а если бы такая встреча имела бы место, Василий Макарович нашёл бы возможность об этом случае Пырьеву напомнить. И вообще, уж больно на эпизод из любимого Шукшиным в юности «Мартина Идена» похоже.
Но – снова соглашусь с Варламовым – в этих ли обстоятельствах, или куда более скромных, нечто подобное с молодым Шукшиным скорее всего случилось. Может быть, бродя по Москве, он просто увидел Пырьева, выходящего из шикарной машины под ручку с Ладыниной (их портреты как знаменитейших кинодеятелей тогда тиражировались широко и были известны каждому). И решил: буду таким же! Пробьюсь! Для этого – пойду работать в кино!
Ну ладно, выбрать-то он ВГИК выбрал, но ещё поступить туда надо было! При конкурсе, как мы уже говорили, этак в сто человек на место. Мастерскую в этот год набирал знаменитый Михаил Ромм, как раз в то время переживавший творческую эволюцию: из эталона соцреализма с «Лениным в Октябре» он превращался в гуру кинолибералов со своими поздними фильмами «Девять дней одного года», «Обыкновенный фашизм». В его мастерскую могло попасть меньше тридцати человек. Вдумайтесь: меньше тридцати – на всю огромную страну, бредящую кино за неимением других доступных удовольствий!
Так что будем откровенны: Шукшину отчаянно, невероятно повезло оказаться в этом ряду. Но что было, кроме везения? Может быть, его точный расчёт на специфические советские реалии? Вспомним, что в легенде о встрече с Евтушенко фигурировали некие «космополиты и формалисты», с которыми во ВГИКе якобы боролись, и простой сибирский парень Шукшин тут был бы очень к месту. ВГИК, самый рассадник вольномыслия, потомственные эстеты, московские мальчики и девочки осаждают приёмную… И тут такой флотский деревенский паренёк! Таких брать надо без экзаменов! Такие ребята – не подведут! Вот слова Василия Макаровича в передаче его друга, оператора Анатолия Заболоцкого (он пришёл учиться во ВГИК чуть позже):
Поступал на режиссёрский – после пяти лет службы на флоте, имел привилегию – вне конкурса, а знания, ясно, «корабельные».[84]
«Корабельные» – то есть минимальные знания. А вот «вне конкурса» для бывших военнослужащих и насчёт «пяти лет службы на флоте» – это Василий Макарович чисто по-флотски загнул. Хотя существовал вполне эффективный для попадания в любой вуз и хорошо всем, жившим при советской власти, известный набор плюсов: КПСС, армия, пролетарское (крестьянское – даже лучше) происхождение. Абитуриент Шукшин, «из крестьян», отслуживший моряк, был кандидатом в члены КПСС.
Шукшин подготовился к поступлению творчески. Прежде всего – принарядился. Его однокурсник, режиссёр Валентин Виноградов, вспоминал:
Когда я увидел его впервые, он показался мне на диво странным. Какой нормальный человек придёт поступать во ВГИК в гимнастёрке и солдатских сапогах? Сразу пошёл слух: Шукшин – сын секретаря Алтайского обкома партии, и поэтому поступит по блату. Потом, конечно, выяснилось, что это не так.[85]
Звучал и другой вариант: сын репрессированного секретаря райкома. «Сын мужика Макара» – такого варианта не было.
Говорят за Андрея Тарковского, поступавшего одновременно с Шукшиным, знаменитый отец-поэт просил замолвить слово перед Михаилом Роммом самого Виктора Шкловского и киноведа Ростислава Юренева. Но за Шукшина-то просить было – некому! Оставалось надеяться на сапоги…
М.Г.: Сапоги сапогами, а экзамены надо было сдавать – всерьёз. Русский и литературу, историю народов СССР… Плюс выполнить творческое задание – написать текст на тему «Вестибюль ВГИКа. Лето. Настоящие дни». Потом пройти творческий конкурс в два тура…
Результаты абитуриента Шукшина были таковы. Историю он сдал на отлично. За русский и литературу письменно (сочинение) и устно получил четверки (имея тройку в аттестате, напомню). Письменная работа (о ней мы ещё скажем, она заслуживает отдельного разговора) – опять отлично. Теперь предстояло пройти два тура творческого конкурса. То есть преодолеть самое страшное и самое главное препятствие для всех абитуриентов. Преодолел. Каким чудом? Вот уж тут – легенда на легенде!
Вот одна из них в передаче Анатолия Заболоцкого. Шукшин рассказывал ему следующее:
В приёмной комиссии, на моё счастье, был Николай Охлопков. Он сам сибиряк, в ту пору – в славе. Он – земеля – меня вытянул на розыгрыш, спросив: «А где теперь критик Белинский. Я ему подыграл: «Кажись, помер?». И про «Войну и мир» честно сознался: «Не прочёл – толста больно». Он оценил моё признание. А думаешь, московские мои сокурсники знатоками Толстого были? Охлопков, царство ему небесное, отстоял моё поступление в режиссёры.[86]
Вот ещё одна история, от помощницы Ромма Ирины Жигалко:
Ромм просит абитуриента рассказать, как он видит сцену скачек в «Анне Карениной». Шукшин молчит. Ромм предлагает другую сцену, не столь сложную. Шукшин молчит. Потом, мрачно: «Я не читал “Анну Каренину”… Разрешите идти?» Не дожидаясь ответа, повернулся к двери. «Отставить!» – скомандовал Ромм. Шукшин остановился. «Если вас примут, обещаете прочитать “Анну Каренину”?» – «Обещаю. За сутки!» – «Толстого так не читают. Даю вам две недели».[87]
Вот ещё более знаменитый вариант истории из воспоминаний Александра Митты – вариация предыдущего.
На экзамене М.И.Ромм попросил Шукшина:
– Расскажите мне о Пьере Безухове.
– Я «Войну и мир» не читал, – простодушно сказал Шукшин. – Толстая книжка, времени не было.
– Вы что же, толстых книг никогда не читали? – удивился Ромм.
– Одну прочёл, – сказал Шукшин. – «Мартин Иден». Хорошая книжка.
Ромм возмутился:
– Как же вы работали директором школы? Вы же некультурный человек! А ещё режиссёром хотите стать!
И тут Шукшин взорвался:
– А что такое директор школы? Дрова достань, напили, наколи, сложи, чтобы детишки не замёрзли зимой. Учебники достань, керосин добудь, учителей найди. А машина одна в деревне – на четырёх копытах и с хвостом… А то и на собственном горбу… Куда уж тут книжки толстые читать…
Вгиковские тётки были счастливы – нагрубил Ромму, сейчас его выгонят. А мудрый Ромм заявил: «Только очень талантливый человек может иметь такие нетрадиционные взгляды. Я ставлю ему пятёрку».[88]
В общем, непрочитанный Лев Толстой так или иначе присутствовал во многих версиях.
А вот что вспоминал сам Шукшин, выступая значительно позже, на публике. Тут уж обошлось без Толстого.
Конечно, не забуду, как на собеседовании во ВГИКе меня Охлопков – сам! – прикупил… Я приехал в Москву в солдатском, сермяк сермяком… Вышел к столу, сел. Ромм о чём-то пошептался с Охлопковым, и тот, после, говорит: «Ну, земляк, расскажи-ка, пожалуйста, как ведут себя сибиряки в сильный сибирский мороз?» Я, это, напрягся, представил себе холод и ёжиться начал, уши тереть, ногами постукивать… А Охлопков говорит: «Ещё». Больше я, сколько ни думал, ничего не придумал. Тогда он мне намекнул про нос, когда морозно, ноздри слипаются, ну и трёшь было… Потом помолчал и серьёзно так спрашивает: «Слышь, земляк, а где сейчас Виссарион Григорьевич Белинский работает? В Москве или Ленинграде?» Я оторопел. «Критик который?..» – «Ну да, критик-то…» – «Дак он вроде помер уже!..» А Охлопков подождал и совсем серьёзно: «Что ты говоришь!» Смех, естественно, вокруг, а мне-то каково?..[89]
Охлопков или всё же Ромм сыграли главную роль в его институтской первой удаче? Василий Макарович говорил то так, то этак… Но всё же, думаю, Ромм. Ещё одна цитата из шукшинской статьи 1969 года, как раз об авторе киноленинианы Ромме:
Абитуриенты в коридоре нарисовали страшную картину: человека, который на тебя сейчас глянет и испепелит. А посмотрели на меня глаза удивительно добрые. Стал расспрашивать больше о жизни, о литературе. К счастью, литературу я всегда любил, читал много, но сумбурно, беспорядочно… Ужас экзамена вылился для меня в очень человечный и искренний разговор. Вся судьба моя тут, в этом разговоре, наверное, и решилась.[90]
Е.П.: Шукшинский «официальный», «авторизованный» вариант поступления вроде и тот, да на деле не тот, что звучит в легендах, в том числе и рассказываемых им самим годы спустя. Например, пассаж про Белинского и Охлопкова. Обратите внимание: Заболоцкому Шукшин говорит, что так пошутил, подыграл Охлопкову. А говоря «от себя» аудитории – признаётся, что допустил оплошность и расстроился от этого. «А мне-то каково».
Единственный несомненный факт тут всего один: Шукшин поступил в элитный вуз, обойдя сотни желающих. И ещё факт, в котором можно быть почти уверенным: Михаил Ромм ему действительно помог. А вот из каких соображений – можно лишь гадать.
При этом отношение Василия Макаровича к Ромму впоследствии было, как говорится, сложное… Особенно после защиты диплома.
М.Г.: В общем, полностью вымысла от правды в вопросе о том, почему именно ВГИК был выбран Шукшиным и как он в него поступал, отделить уже невозможно. Да и не стоит, наверное. Василий Макарович, как мы видим, сам сочинял свою судьбу. Делал это увлечённо и талантливо.
Но вот о чём мы можем судить совершенно определённо: о первых его текстах. Если не считать газетных заметок, а лучше всё-таки их не «считать», первые законченные сочинения Шукшина – это три творческие работы, написанные им при поступлении во ВГИК. Тут есть точная датировка – август 1954 года. Сами тексты сохранились в архивах ВГИКа, опубликованы. Даже авторская их оценка есть, чего в отношении многих других работ Шукшина мы не наблюдаем. До первого настоящего рассказа оставалось ещё четыре года…
Е.П.: Эссе под названием «Киты, или О том, как мы приобщались к искусству»[91] – одна из тех работ – Шукшину, при всей его требовательности к самому себе, даже нравилось. Во всяком случае, вспоминал он его пятнадцать лет спустя – с удовольствием:
Был 1954 год. Шли вступительные экзамены во ВГИК. Подготовка моя оставляла желать лучшего, специальной эрудицией я не блистал и всем своим видом вызывал недоумение приёмной комиссии. Насколько теперь понимаю, спасла меня письменная работа, которую задали ещё до встречи с мастером. «Опишите, пожалуйста, что делается в коридорах ВГИКа в эти дни» – так приблизительно она называлась. Больно горяча была тема. Отыгрался я в этой работе. О чём спорим, о чём шумим, на что гневаемся, на что надеемся – всё изложил подробно.[92]
Речь в этом тексте шла о социальной справедливости, причём в очень острой форме, в такой, какая в более зрелых вещах будет скрыта, затушёвана. А здесь прямо: есть Мы – и есть Они. Они – «киты», элита. Мы – большинство, народ. Процитирую это сочинение. Оно и правда о многом говорит, многое пророчит!
Среди нас неминуемо выявляются так называемые киты – люди, у которых прямо на лбу написано, что он – будущий режиссёр или актёр. У них, этих людей, обязательно есть что-то такое, что сразу выделяет их из среды других, обыкновенных. Вот один такой: среднего роста, худощавый, с подлинялыми обсосанными конфетками вместо глаз. Отличается тем, что может, не задумываясь, говорить о чём угодно, и всё это красивым, лёгким языком. Этот человек умный и хитрый. У себя дома, должно быть, пользовался громкой известностью хорошего и талантливого молодого человека; имел громадный успех у барышень. Он понимает, что одной только болтовнёй, пусть красивой, нас не расположить к себе – мы тоже не дураки, поэтому он вытаскивает из чемодана кусок сала, хлеб и с удивительной искренностью всех приглашает к столу. Мы ели сало и, может быть, понимали, что сала ему жалко, потому понимали, что слишком уж он хлопотал, разрезая его и предлагая нам. Но нас почему-то это не смущало, мы думали, что это так и следует делать в обществе людей искусства.
Разговор течет непринуждённо, мы острим, рассказываем о себе, а выждав момент тишины, говорим что-нибудь особенное, необыкновенно умное, чтобы сразу уж заявить о себе. Мы называем друг друга Коленькой, Васенькой, Юрой, хотя это несколько не идёт к нам.
В общем гаме уже выявляются голоса, которые обещают в будущем приобрести только уверенный тон маэстро. Здесь, собственно, и намечаются киты.
Человечек с бесцветными глазами и прозрачным умом рассказывает, между прочим, о том, что Тамара Макарова замужем за Герасимовым, что у Ромма какие-то грустные глаза, и добавляет, что это хорошо, что однажды он встретил где-то Гурзо и даже, кажется, прикурил от его папиросы. И всё это с видом беспечным, с видом, который говорит, что это – ещё пустяки, а впереди будет ещё хлеще.
Незаметно этот вертлявый хитрец одолевает нашим вниманием и с видимым удовольствием сыплет словечками, как горох. Никто из нас не считает его такой уж умницей, но все его слушают – из уважения к салу.
Почувствовав в нём ложную силу и авторитет, к нему быстро и откровенно подмазывается другой кит – человек от природы грубый, но нахватавшийся где-то «культурных верхушек». Этот, наверное, не терпит мелочности в людях, и, чтобы водиться с ним, нужно всякий раз рассчитываться за выпитое вместе пиво, не моргнув глазом, ничем не выдавая своей досады. Он не обладает столь изящным умом и видит в этом большой недостаток. Он много старше нас, одевается со вкусом и очень тщательно. Он умеет вкусно курить, не выносит грязного воротничка, и походка у него какая-то особенная – культурная, с энергичным выбросом голеней вперёд.
Он создаёт вокруг себя обаятельную атмосферу из запаха дорогого табака и духов.
Он, не задумываясь, прямо сейчас стал бы режиссёром, потому что «знает», как надо держать себя режиссёру.
Вечером киты поют под аккомпанемент гитары «сильные вещи». Запевает глистообразный тип, запевает мягким, приятным голосом: «Ваши пальцы пахнут ла-аданом…»
Второй подхватывает мелодию, поёт он скверно и портит всё, но поёт старательно и уверенно. Мы слушали, и нас волновала песня.
Только всем нам, пожалуй, странно немножко: дома мы пели «Калинушку», читали книжки, любили степь – и даже не подозревали, что жизнь может быть такой сложной и, по-видимому, интересной.[93]
Элементы культурного кода будущего Шукшина, вплоть до самых зрелых его рассказов, здесь налицо. Например, внешние атрибуты «китов», выделяющие их из общей массы, обозначенной как «мы». Не зря Василий Макарович в своих рассказах будет так цепляться к костюмам, галстукам, шляпам, обладатели которых с помощью одежды пытаются доказать, что они «другие», не из народа. Или, как сказали бы нынешние «киты», – не из «быдла».
Да, уже здесь, в этой совсем ранней работе затевается серьёзный разговор о том, что такое настоящее искусство, а что, извините, фуфло. «Киты» как раз и есть олицетворение всего ложного, показного, фальшивого в искусстве. С каким сардоническим удовольствием Шукшин их показывает!
Приближался день экзаменов, и киты наши как-то присмирели и начали уже поговаривать о том, что их могут не понять. В день экзаменов они чувствовали себя совсем плохо.
Наверное, правду о себе они чувствовали не хуже нас. Когда наконец один из них зашёл в страшную дверь и через некоторое время вышел, у нас не было сомнения в том, что этот – провалился. Мы с каким-то неловким чувством обступили его в вестибюле и начали закидывать ненужными вопросами.[94]
Приёмная комиссия разобралась, кто настоящий, а кто нет! В жизни всё будет совсем иначе, и так просто от врагов-«китов» Василию Макаровичу не избавиться. Уж, скорее, они от него избавлялись… Правильной комиссии в будущем не нашлось. Замечу, что убедительность этому этюду придают точные детали. Например, сало, которое с удовольствием поедают и кривляки, и «мы». Шукшин никого не обличает, а показывает, кто есть кто в нашем мире с его точки зрения.
М.Г.: Здесь, помимо прочего, много стилистических и композиционных приёмов из «зрелого» Шукшина. И повтор-усиление, и элементы диалогов, прямых и косвенных. Детали действительно точные и экспрессивные. Ну и его ирония, конечно, – такая злая, с подковырками. Я согласен с Шукшиным, что именно это эссе, а не сапоги и не мнимое дуракаваляние, стало решающим аргументом в решении Ромма взять в свою мастерскую автора такого текста!
Е.П.: Да и два других задания были выполнены вполне на уровне. Например, рецензия[95] на фильм «Верные друзья» Михаила Калатозова, который с восторгом приняла и «оттепельная публика», и «народ», показала главную претензию, которую взрослый Шукшин будет предъявлять любому произведению искусства: расхождение с жизнью.
Малоубедителен образ молодого врача в Осокино. Она много говорит, лицо наивное и подобострастное. А ведь она – единственный врач-хирург в местечке. Это не могло не сказаться на её манере держаться.[96]
Вроде как наивно звучит. И сейчас, да и тогда, ему бы ответили: ну, мало ли какие хирурги бывают, откуда ты знаешь, не обобщай. А это не пустое обобщение – но требование целого и нового творческого метода, который начал формироваться прямо в эти дни, не прошло и года после смерти Сталина. Тем и интересны эти студенческие «эссе»: мы – в мастерской будущего большого художника, он как будто прямо при нас, торопясь, чтобы успеть, приступает к своей грядущей работе. Это касается и приёмов текста: например, Шукшин говорит как будто «за» героя:
Нехода знает, что за это ругают – за непонимание смысла критики, – а когда будут ругать, прежде всего скажут: вот, тов. Нехода полагает, допуская критику, он подрывает свой авторитет.[97]
Очень нешаблонно для абитуриента! Рецензент, кстати, похвалил автора за увлечение мелочами. Деталями, уточнили бы мы. И это для начинающего – тоже большая редкость, начинающие в основном всё вывести на вселенский уровень хотят. Или банальщину лепят.
М.Г.: А третье сочинение, казалось бы, вышло попроще первых двух. Но тоже любопытно по-своему. Это именно сочинение по литературе, на тему «В.В.Маяковский о роли поэта и поэзии». Ничего этакого, нового, интересного нам абитуриент Шукшин не открыл, конечно. Даже само сопоставление имён кажется странным и нелепым: где Маяковский – а где Шукшин. Но! Василий Макарович, как всегда блестяще, продемонстрировал «игру по правилам». Он много и точно цитирует малоинтересного ему поэта. А кроме него – целыми предложениями! – Ленина и Сталина. Текст преисполнен вполне достойного пафоса – не крикливого, но уважительного. На высоте и формальные приёмы: например, антитеза:
Одни утверждали, что поэт должен парить над жизнью, увлекая за собой читателя, которому тоже надоели грязь и скука земной жизни. Другие, напротив, утверждали, что поэзия только тогда и будет играть сколько-нибудь заметную положительную роль, когда она изберёт своим творческим объектом обыденную жизнь…[98]
Шукшин хвалит Маяковского за готовность «отзываться на злобу дня», «копаться в будничных мелочах», внимание к «людям труда», за интерес ко всем сторонам «новой общественной жизни». Отдельно стоит обратить внимание на одну примечательную фразу из этого сочинения:
Значительную часть своих стихотворений Маяковский помещал в газетах, считая это очень удобным, ничуть не зазорным для маститого поэта.[99]
Впоследствии так будет поступать и сам Василий Макарович – широко публиковать свои рассказы в самой что ни на есть периодической печати, причём – нелитературной.
Е.П.: В общем, легенды легендами, сапоги сапогами, а высокий класс абитуриент Шукшин всё-таки показал. То ли ещё будет впереди!
М.Г.: И вот поступивший Шукшин первым делом пишет письмо своей, оставленной в далёкой Сибири гражданской жене (и тут уж никаких стилистических приёмов, иронии и прочего, что он так блестяще продемонстрировал только что во вступительных сочинениях):
Родная моя, меня гнетёт чувство несправедливости. Ведь можно подумать, что я просто обманул тебя. Милая, поверь моей совести, что, когда ты в Бийске спросила меня ещё раз, не совсем ли я еду, и я ответил, что ни в коем случае нет, – я не обманывал тебя. Я говорил, что думал… Маша, я думаю, что я учусь, работаю во имя нашего будущего счастья. Я не мыслю своего благополучия без тебя. И поверь, не ради славы я остался здесь, а ради интересной нашей жизни. Мне кажется, я что-то смогу сделать хорошего и полезного для людей – но я сделаю это во имя нас. Дай бог, чтобы ты не увидела во мне краснобая и фразёра. Что же касается твоих опасений насчёт актрис – успокойся.[100]
Думаю, он и сам верил, что так и будет. Но в Москве у него началась совсем другая, непредсказуемая жизнь. Места в ней Марии Шумской, увы, не нашлось.