Кожа у Маргариты в родинках и веснушках, а еще пахнет морем. Кончик ее косы прячется под одеялом, и коса кажется бесконечной.

– У нас вот это здание – школа, – Маргарита показывает пальцем в открытое окно.

Режиссер смотрит на ее палец, потом уже на то, куда Маргарита показывает. Подходит к окну: напротив такой же дом, как у Маргариты, но по двору вокруг кучи сваленных рюкзаков бегают загорелые дети.

У каких-то детей Режиссер уже выучил имена, хотя никогда с ними не общался. Дети просто бегают всюду, а кто-нибудь взрослый кричит им что-то из открытых окон.

У всех домов здесь открыты окна.

– Надо Кеше намазать коленку йодом… или промыть хотя бы, – говорит Маргарите Режиссер.

– Ох, и правда. – Маргарита встает, накидывает выцветший халат на ночную рубашку. – У него всегда грязные разбитые коленки! В любую погоду.

Режиссер вспоминает, что про него в детстве тоже так говорили. Но он коленки разбивал в одиночестве, а здесь почему-то все взрослые как родители, а все дети как будто общие. Можно подойти к соседке, и она накормит тебя обедом.

– Кеша! – кричит Маргарита. – Кеша!

Идет к холодильнику, достает творожную запеканку.

– Кеша, иди сюда! – Маргарита снова кричит в окно.

Когда Режиссер выходит из ее дома, то оборачивается, и настоящее сразу же представляется ему воспоминанием. Маргарита подзывает Кешу через открытое окно, а на Режиссера не смотрит.

Солнце печет беспощадно.

– Абакан, – голос Оператора.

– Новосибирск, – а это Ассистент Оператора.

– Краков.

– Воронеж.

– Жопа!

Оба смеются.

В обеденный перерыв Режиссер снова идет к Маргарите. Она уже совсем другая, и коса свернута на затылке в бублик. Режиссер видит, как много у Маргариты седых волос, они будто обсыпаны сахарной пудрой.

– Сейчас покажу тебе, что увидела интересного, – говорит.

– Покажи.

Маргарита подходит к одной из своих ровных и чистых грядок, поднимает улитку с ярко-зелеными рогами.

– Что это, как думаешь? – спрашивает Маргарита.

– Рога. Никогда таких не видел.

– Это гусеница-паразит. Она ест эту улитку изнутри.

– Гадость.

– А ты что не на съемках?

– Там сорок в тени, Рита, невыносимо. Перерыв.

– Ну так и здесь столько же. – Маргарита вздыхает, пожимая плечами. – Не знаю, можно ли спасти?

Она поднимает на ладони улитку. Потом отламывает от яблони веточку и с интересом ковыряет веточкой у улитки под панцирем. Режиссер отворачивается: он и сам чувствует эту палочку под своими ребрами уже несколько дней.

– Нужно веточкой попасть туда, где улитка дышит, – объясняет Маргарита. – Тогда паразит уйдет…

В дальнем углу участка – большое дерево. Все деревья высохшие и полуголые от солнца, а у этого вся крона ярко-зеленая. Из кроны свешиваются голые загорелые ноги, болтаются туда-сюда. На одной паре ног – сандалии. Наверно, девочка.

– Получилось! Вывалилось.

На террасе мягкий сквозняк. Пахнет хвоей и водорослями. Режиссер с Маргаритой пьют чай со смородиновым желе.

– Хотел бы я остаться тут навсегда, – говорит Режиссер, зажмурившись.

Во рту сладко и кисло, как будто слюна изменила вкус. Маргарита наливает чай в блюдце и ничего не отвечает.

Из школы дети сбегают прямо с уроков. Они подсматривают за съемками, прячась в изогнутых соснах. Звукорежиссер жалуется на шум: ветер, детский смех и ор. Потом все это вычищать, перезаписывать.

– Дима, ори тише! – кричит куда-то в сосны Звукорежиссер.

– Кто из них Дима? – спрашивает Второй Режиссер, оборачиваясь.

– Уже спрятался…

Приезжие – обгоревшие и уставшие, местные – коричневые и живые. Песок такого странного цвета, тела сливаются с песком. Видно только улыбки и яркие плавки.

– Люди из глины, – чей-то задумчивый голос.

– Они что, и на уроках сидят в плавках? – Второй Режиссер расстегивает верхнюю пуговицу рубашки и дует себе на грудь.

– Москва!

– Абакан.

– Да уже был Абакан. Что тебе дался этот Абакан?

– Оттуда я родом.

– Ладно. Новосибирск.

– Канберра.

– Чего?

– Столица Австралии.

– Я не верю. А Сидней?

– Давай поспорим.

– На что спорим?

– Если проиграешь – побежишь голым этой ночью по пляжу.

– Может, мне остаться с тобой? – спрашивает Режиссер вечером Маргариту, глядя на то, как она месит тесто. – Морские сцены почти досняли. Скоро в город, я мог бы задержаться хотя бы на день…

– Я видела, что там за последние сцены.

– Как тебе?

– Достаточно пусто. Посмотрел – и всё забыл.

– И что мне делать?

– Спустись в погреб и принеси огурцов к ужину.

Режиссер идет босиком. В погреб ведут каменные шершавые ступени. Внизу прохлада, и Режиссер сидит просто так какое-то время. Если бы дети знали про погреб Маргариты, давно бы уже здесь всё разнесли.

В ушах всегда шум моря, даже если заткнуть уши. Море снится, а кровать, когда Режиссер один, будто качается на мягких волнах.

Если Режиссер у Маргариты – кровать стоит твердо, как на асфальте.

– Почему так, Маргарита?

– Не понимаю, о чем ты вообще; я всегда стою твердо, даже когда лежу.

– А ты спускаешься к морю?

– Иногда. У меня все, что есть, наверху.

Он хочет что-то ответить, но вместо этого засыпает. С Маргаритой он спит по-детски: сон всегда сильнее, чем его желание что-либо сказать или сделать. Нет сил сопротивляться.

Утро свежее и выцветшее, в нем тоже хочется остаться. Небо слегка затянуто облаками, но еще час – и будет опять так, как вчера. Жарко, очень жарко.

– Маргарита, а откуда у тебя в шкафу столько мужской одежды?

– Так это от умершего мужа.

– А зачем хранишь?

– Так хорошая одежда, может, пригодится кому?

Она подходит к шкафу и достает рубашку с вышивкой. Вышивка – какие-то деревья, и корни тянутся до самого низа.

– Вот это я сама шила, и эти брюки я шила сама. В одних он умер, а эти я оставила.

– Так давай, раз он умер, я буду в том, что осталось, жить?

– Только живи, пожалуйста, не как он, а по-другому. Это мой тебе такой совет.

Сценарист, которого зря потащили на съемки, спал до обеда в тени сосен. Дети мешают съемкам, но его они так и не разбудили. Никто не стал его будить, а к вечеру Сценариста увезли с солнечным ударом в местную больницу.

– И хрен бы с ним, – прошептал Звукорежиссер Ксюше из массовки, а она спрятала смех в ладонь. – Не сценарий, а полное фуфло.

– Елец!

– Цюрих.

– Х-х-х-х…

Смеются до слез.

– Всем надоело про злых ментов. Надоело про ментов, любых. Вообще надоело.

Режиссер взглядом ищет в камнях стекляшки. Перед глазами от яркого солнца кружатся веснушки и родинки с плеч Маргариты.

– Я не знаю, слышишь? Не знаю я!

Вот одна стекляшка, но совсем неказистая.

– Наверно, какой-то детали достаточно. То есть ладно, пускай он все-таки избивает продавца кукурузы. Но потом останавливается, резко, и у него звонит телефон, а вместо звонка – кошачье мяуканье?

Режиссер проводит рукой по волосам, а волосы как будто чужие, какие-то незнакомые, мягкие кудри.

Море спокойное и похоже на стекло. Детям скучно смотреть на съемки, они играют друг с другом в салочки.

– Тихо! – орет Второй Режиссер, и дети, услышав его, становятся еще громче. – Никогда не буду заводить детей, господи. А с ментом что? Намажьте ему уже руки кровью по самые локти!

На площадке Режиссер разговаривал бы только с местной Ксюшей из массовки. Она постоянно набивает рот виноградом, потому что голодная из-за своей диеты. У Ксюши странные глаза: на одном из них зрачок кажется расколотым.

– А о чем фильм? – спрашивает Ксюша и прыскает в Режиссера соком из виноградины.

– Ты не читала сценарий?

– А зачем? Сценарий очень скучный. Да и я в твоем фильме просто красиво плаваю.

– Я тоже в нем плаваю, но некрасиво.

– Да ну тебя. Это фильм про курортную любовь?

– Можно было бы спросить Сценариста, но его больше нет с нами.

Ксюша смотрит своими странными глазами в море.

– Вот этого видишь чувачка, кто он?

– Не знаю. Но он давно уже работает, таскается с Художником по костюмам.

– Он Преследователь.

– То есть?

– Ходит за мной всюду, особенно в отеле.

– А ты же местная?

– Местная, но до дома мне далеко и через горы. Живу в отеле.

– И что он?

– Он за мной следит. Но ты не беспокойся. Теперь я за ним слежу. Посмотрим еще, кто кого переследит. Я уже знаю, в каком номере он живет и во сколько завтракает.

– Нью-Йорк.

– Красноярск!

– Коломна. Нет, пускай лучше Клин. Никогда там не был.

– Нижний Новгород. А в Нью-Йорке был, что ли?

– Туда я и не хочу. А в Клин хочу. Там почтальон на гербе, видел? И вроде храм есть какой-то, ну или церковь.

– Не видел, надо будет посмотреть.

– Д – Дмитров. Под Дмитровом у меня дача. До озера на велосипеде – пять минут. Не море, конечно, но зато не так жарко. Кончится эта хрень – приезжай ко мне на рыбалку.

Режиссер пригласил Маргариту на ночное свидание, но она не пришла.

После половины бутылки он сидит на пляже и думает о том, что мог бы остаться здесь навсегда.

Режиссер репетирует в уме, что скажет жене. Хотя зачем говорить? Она и сама все знает. Они всегда все знают. Две его дочки – вроде не совсем еще взрослые женщины, но тоже уже научились всё знать, а особенно – про него.

Режиссер наливает себе еще вина, вываливает в стаканчик весь винный камень со дна бутылки. В шум волн вклинивается чей-то хохот. По берегу бежит голый и будто бы знакомый мужчина. Значит, все-таки Канберра?

Режиссер ложится на камни и рассматривает не– бо. Находит Большую Медведицу. Жена появляется в его мыслях перед сном и говорит отчетливо:

– Ты ведь все равно уедешь отсюда, а мы все равно не разведемся, я тебя знаю. Ты много говоришь, мало делаешь…

Режиссер засыпает, но через полчаса просыпается. В отель возвращается через дом Маргариты. Рядом на лавочке сидят двое взрослых парней, очень на нее похожих. Пьют чай.

Он подходит с другой стороны. Там окно, которое выходит на школу, и оно открыто, и Маргариту видно в этом окне.

– Маргарита! – шипит Режиссер из розовых кустов. – Маргарита!

– Ой! Ты?

Она подходит к окну.

– Ты любишь меня, Маргарита?

Лицо ее становится печальным.

– Ты только, пожалуйста, не расстраивайся, – шепчет ему Маргарита, наклонившись поближе.

– Да все нормально… Нормально все.

Режиссер понимает совершенно отчетливо: он никогда больше не увидит Маргариту.

– Послушай, – говорит местная Ксюша из массовки. – Опусти нож, и давай попробуем договориться. Если ты меня убьешь – все будут знать, что это ты. Я всем рассказала, что ты меня преследуешь.

Преследователь вытягивает нож вперед, как шпагу. Руки у него дрожат. Ксюша могла бы его оттолкнуть, убежать, наверняка могла бы. Или ударить лампой.

– Снимай! – кряхтит Преследователь и показывает ножом на кружево ночной рубашки. – Вот это снимай!

– И как ты пролез ко мне с пятого этажа на третий? Я ведь тоже за тобой следила.

Преследователь тяжело дышит. За его спиной колышется штора. Нож трясется.

– В восемь часов ты завтракаешь, – продолжает Ксюша. – Потом звонишь домой, но разговариваешь с ними очень быстро, не больше минуты. После завтрака у тебя полчаса до начала съемок, и ты дрочишь в номере – потому что чем тебе еще заниматься? – Ксюша расстегивает пуговицы ночной рубашки. – Потом идешь работать в нашем дерьмовом фильме, но даже в этом дерьмовом фильме Режиссер не знает, кто ты вообще такой и чем конкретно занимаешься…

Преследователь падает куда-то вниз и громко всхлипывает. Трясется теперь еще больше: жалостливо, болезненно, коленки прижаты к подбородку. Из-под его пижамных штанов торчат голые костлявые щиколотки, стертые до крови пятки.

– Ну ладно, ладно тебе… – шепчет Ксюша. – Все будет нормально.

Она вытаскивает нож из его расслабленной руки, гладит по волосам и мокрому лицу.

В больнице Сценарист открывает заметку в телефоне. Он чувствует прилив энергии, потому что наконец отделался от жара.

Она – водитель автобуса, – он быстро, яростно печатает. – Она за рулем и уже отъехала немного от остановки. Стоит на светофоре. Он – полицейский*, просит пустить его в автобус. Но она не открывает двери, потому что боится нарушить правила. По правилам она уже не может открыть дверь, хотя любому другому – открыла бы. Тогда он ложится под колеса автобуса. Красный свет меняется на желтый.

Пометка: жанр – романтическая комедия.

*Возьмем того же Актера, что всегда у нас в роли мента.

В день отъезда они решили посмотреть, как над морем восходит солнце.

– Ты знаешь, – говорит Оператор, – я в детстве так любил играть в города, потому что мой отец вообще не знал, о чем со мной можно говорить, вот мы и играли каждый вечер, всей семьей.

Ассистент Оператора откладывает черный мешок, и внутри мешка гремят бутылки. Оператор скручивает провода в ровные аккуратные гнезда.

– С тобой интересно играть, – отвечает Ассистент Оператора.

Актер ищет рингтон с кошачьим мяуканьем, но нигде не может найти. Тогда он решает записать мяуканье живой кошки.

Он смотрит по сторонам, наклоняется под каждую машину. Потом вдруг видит кота: рыжего, с рваным ухом. Тот умывается совсем рядом, но, как только Актер достает телефон, сразу же убегает.

– Тебя боятся коты из-за того, что боятся ментов! Коты ведь без регистрации, без документов, а еще преступники! – смеется с безопасного расстояния какой-то мальчишка, кажется Дима.

– Я никогда больше не буду играть ментов, – говорит Актер.

– Никогда не заведу детей, всегда знал, что чайлдфри, – жалуется Второй Режиссер, сидя вместе со Звукорежиссером в фойе отеля. – Никогда – не заведу – детей.

– А ты женат?

– В разводе.

– И что, жена тоже не хотела?

– Не хотела. Да нам и так было тесно. Мы с женой в одной комнате, теща – в другой.

– Ну так понятно, почему тогда не хотели детей. – Звукорежиссер смеется и всасывает с громким звуком остатки кока-колы из стаканчика. – У меня бы с тещей за стенкой не встал бы.

Второй Режиссер задумчиво смотрит в пол.

– Теща, кстати, была золотая… Никогда не ел ничего вкуснее того, что она готовила. А сколько доброты, ума. Когда она умерла, я понял, какую женщину любил на самом деле…

Звукорежиссер откладывает стаканчик.

– …Но было уже поздно.

Девочка в сандалиях выходит из своего дома и выносит скляночку зеленки.

– Иди сюда! – говорит она строго.

Кеша подходит поближе. У него всегда разбиты коленки.

– Иди, иди! – говорит девочка.

Теперь в руках у нее красный садовый шланг.

Она промывает Кеше свежую рану и долго старательно дует.

Из кармашка чистого выглаженного платья вытаскивает ватную палочку и смазывает ее зеленкой.

– Ну, с богом…

Кеша зажмуривается. Девочка в сандалиях подносит зеленую ватную палочку к его колену. Сосредоточенно открывает рот.

Кеша молчит. Девочка в сандалиях мажет половину, потом смотрит на Кешу – из его глаз текут слезы.