На рассвете закинули леску в гладкую воду. Завтракали бутербродами с сыром, пили мятный чай из термоса. Отцу шли семги, Феде – мелкие пескари.

Когда развернули лодку к берегу, рыболовный крючок проткнул отцу ладонь. Федя испугался, а отец даже в лице не изменился. Насвистывая песенку, вытащил крючок, насадил на него червяка и снова закинул удочку. Через минуту выловил из Мезени длинную пятнистую щуку.

Уже на берегу Федя остался стеречь ведра с рыбой, а отец нырнул в реку. Небо давило облаками, было похоже на бугристое одеяло. Федя сидел на отцовских сапогах, поджав покусанные комарами но– ги. Ковырял пальцем дырку в малиновом свитере, смотрел, как отец плывет баттерфляем в отражении елок и неба.

На другом берегу кто-то махнул рукой. Отец крикнул в ответ, вышел из воды на той стороне. Федя тянул шею, но так и не понял, кто там стоял. После разговора отец снова нырнул и выбрался из воды рядом с Федей. Лицо у отца стало непривычное, будто кто-то его обидел. Глаза казались большими, рот маленьким. Он сказал, что дядя спрашивал, не видели ли они мальчика на велосипеде. Не видели. Здесь только один мальчик, и он не умеет кататься.

Когда пришли домой, мама и сестра Олечка спали в беседке под марлей. Отец зашел в дом и закрыл всюду окна, задвинул шторы. Дом стал выглядеть так, будто из него все ушли по делам.

Федя со скуки начал бегать кругами, прыгать через грядки. Споткнулся о корешок и разбил коленку, но плакать не стал. Взял сачок и пошел ловить бабочек, а когда проходил мимо отца – свистел его песенку. Даже остановился и постучал ногой так же, как он.

Отец смотрел внимательно, не двигаясь. От его сигареты в небо поднималось дымное облачко. Федя уселся рядом, сгорбился с сачком, как сторож с ружьем. Поднял какую-то веточку, делал для себя вид, что курит. Веточка была горькой и гадкой.

После обеда Федя и Олечка собирали землянику. Федя ягоды ел, а Олечка размазывала, чтобы сделать косметику: румяна, помаду, духи. Она подошла к бочке с застойной водой посмотреться в нее, как в зеркало. Но быстро вернулась: сказала, что папа с мамой о чем-то шепчутся.

Федя прокрался к крыльцу, заглянул в дом. Мама сразу же вышла, хлопая на ходу комаров. Вытерев руки о юбку, обняла Федю, расспросила, как прошла рыбалка. Федя взял мамину мягкую ладонь, приложил к щеке. От ладони пахло помидорной веточкой или, может быть, мятой.

– О чем вы говорили с папой? Что случилось?

– Теперь вам нельзя гулять без взрослых.

– Почему?

– Все потом.

– А на стройку мне завтра можно?

– Папа туда не пойдет. Одному, конечно, нельзя.

– Он обещал научить меня строить дом.

– Это не так приятно, как тебе кажется.

– Папа обещал.

– И что?

Федя отошел в сторону. Олечка сидела неподалеку и лепила из пластилина фигурки. Все руки у нее были измазаны земляникой. Увидев, что Федя сердится, Олечка позвала его играть. Они дошли до старого дуба в дальнем углу участка. Рядом висели качели, скошенные на правый бок. В дубе чернело дупло, занятое пластилиновым городом: домиками с мебелью, человечками, животными, небывалыми существами.

– Слепила нас. Это ты, а это папа, мама и я. А это вся наша деревня вместе со сказками, которые тут рассказывают.

Федя опустился на корточки у дупла. Олечка и правда слепила дом, похожий на их дом. Семью, похожую на их семью. Северный кентавр Полкан прятался в саду и ел калину. Вот только пластилиновый отец был слишком большой, а пластилиновый Федя – слишком маленький, даже меньше Полкана.

Мама помахала детям. Федя и Олечка пошли в дом, их таким движением обычно звали на какао. На террасе мама ждала их, глядя в окно, закинув ногу на ногу, поддерживая туфлю одним пальцем. Федя подумал, что мама очень красивая и добрая.

Все вчетвером сели за круглый стол. На подоконнике стояла вазочка с подсохшими васильками. Подсыхая, васильки из сиреневых становились бледно-розовыми. На одном из васильков была крошечная паутина.

– За рекой исчезают люди. Подробностей нет. Вести себя тихо. За забор не ходить. Всегда быть на виду у взрослых. Дом закрывать на замок и на цепочку.

– А гулять в поле можно?

– Нельзя.

– А вдвоем гулять в поле можно?

– Нельзя.

– Это маньяк?

– Тебе страшно?

– Нет.

– А на стройку мы вместе пойдем?

– Я возьму отпуск. Буду вас охранять.

– У нас же есть милиционер, дядя Коля.

– Он не справляется. И ему нужно ловить преступника. Как он сможет за вами следить?

– Это тебе сегодня на том берегу сказали?

– На том берегу меня спросили, не проезжал ли тут мальчик на велосипеде. Родители потеряли мальчика. Это большое горе.

– А давно исчезают люди?

– Неважно.

– Зачем они кому-то нужны?

– Я не знаю. И не хочу знать.

– Мы останемся жить в деревне?

– Мы вернемся в город, если преступника не поймают.

Отец смотрел то Феде в глаза, то в белое блюдце. В блюдце лежали крошки от овсяного печенья. Кто съел овсяное печенье? Отец съел?

Федя подумал, что если бы они объединились, то обязательно бы поймали преступника. Тем более преступники ходят ночами, а летом все ночи белые.

Деревья стояли беззвучно. Куры вели себя тихо. От грядки к грядке летали бабочки-капустницы. Мама показывала Феде первый созревший помидор, хвасталась им без слов и уходила к другим помидорам в теплицу. Олечка лепила разноцветные фигурки. Вылепила солнце и ангелов с дудками. Отец укреплял дом. Вешал замки, затворы, цепочки. Мама, когда смотрела на это, закатывала почему-то глаза.

Федя решил охранять Олечку. Иногда лежал рядом с ней и читал книгу – то про себя, то вслух. Иногда смотрел, как Олечка лепит. Иногда маршировал недалеко от нее и крутил палкой. Залезал на дерево и высматривал преступников.

Поделки у Олечки становились всё меньше. Мама шутила, что Олечка скоро подкует пластилином блоху. Когда Олечка была с отцом, Федя охранял дупло дуба, а не Олечку и разглядывал, что там за фигурки. Ему казалось, что они дышат и по чуть-чуть шевелятся. На пластилиновом подоконнике стояла вазочка с васильками. Федя опустил лицо близко-близко: на васильке белела точка паутины. Фигурки мамы и папы почему-то стояли далеко друг от друга и смотрели в разные стороны. Северный кентавр Полкан куда-то ушел.

Через несколько дней отец сказал, что будет по ночам дежурить, и Федя вызвался помогать. Договорились, что он посидит допоздна, а потом пойдет в кровать. Поставили скамейку с той стороны, где курятник. Мама принесла ватрушки и сладкий мятный чай.

Поле шевелилось от ветра, чесало травами облака. Петух покачивался на заборе, веселил Федю, но быстро спрятался в курятник и с кем-то там подрался. Федя сначала разговаривал, бормотал ерунду от усталости, а потом боролся со сном уже молча. В траве ему чудились черные люди в пальто и шляпах, что они лезут через забор, но, когда Федя всматривался, всегда это было что-то другое: ветер, птицы, тени деревьев. Феде было страшно, но он знал, что показывать страх – не по-мужски. Вместо страха можно посвистеть, как папа, но Феде надоело свистеть.

Отец сидел рядом и почти не моргал. Иногда тоже начинал разглядывать что-то или курил. Голова Феди становилась тяжелой, а шея неудобной. Он заваливался на отца и резко вскакивал.

– Заснул?

– Не. Пойду на качели.

Федя на всякий случай взял палку и пошел к дуплу. Из дупла выглядывал пластилиновый город. Человечки разных размеров, мебель, посуда, домашние животные. Вот тот же петух на некрасивых лапах из розового пластилина. Вот какие-то грибы, вот папины сигареты, вот мамины туфли.

Федя сел на корточки, взял себя-фигурку в руки. Потом взял отца и поменял им местами головы, на время. Вернул человечков в дупло, прошел вдоль забора, постукивая по нему палкой. Повторил еще раз про себя, что, как только погуляет, вернет снятые головы на место.

В нос ударил мерзкий запах, какого Федя никогда не чувствовал. В дальнем углу участка стояли забытые ведра с рыбой. В одном из них лежала уродливая минога, смотрела белесыми глазами в ватное небо. Федя заглянул в ведро и отпрыгнул. Минога будто бы открыла круглый рот, показала маленькие кривые зубы и подмигнула.

Федя замер на секунду и побежал обратно к курятнику.

– Папа, ты там ведра оставил, вся рыба протухла!

– Так это ты ведра нес? Что же ты не сказал?

– Мы вместе несли! И ты нес, и я нес!

– Не шуми. Это уже не важно.

Отец достал сигарету, не отводя глаз от поля.

– Иди спать, уже очень поздно.

Федя медленно заморгал. Все было такое же, как утром, когда рыбачили, и как днем, когда вешали замки. Непонятно только, вчера это было или сегодня, а может, вообще неделю назад. Федя вернулся в дом, залез к маме под одеяло. Мама обняла его рукой через сон, потому что даже во сне привыкла обнимать.

– Все спокойно?

– Да.

– Ты к себе иди спать, ты уже большой, это папино место.

– Пойду сейчас, пойду.

– Не страшно тебе дежурить было?

– Нет.

– Ты признайся.

– Я вообще ничего не боюсь. Мама, там у забора ужасная тухлая рыба.

– И как это мы про нее забыли? Завтра надо будет выкинуть…

– Там мертвая минога подмигнула мне из ведра.

– А что сказала?

– Молчала.

Мама повернулась на бок, чуть слышно пробормотала что-то про то, что кажется. Потом про отца – чтобы тот следил бы лучше за рыбой, а не за полем.

Федя пошел спать к себе. Рядом с его кроватью на диванчике под лоскутным одеялом спала Олечка. Плюшевый заяц накрывал ее голову ухом. Перед тем как заснуть, Федя подумал почему-то, что уж лучше бы он тоже родился девочкой.

Наутро отец чистил охотничье ружье. Федя подошел и попросил его этому научить, отец согласился. Они разобрали ружье на несколько частей. Федя делал все кое-как. Уронил ершик, перепачкался маслом и чистящей пастой: сначала руки испачкал, потом одежду, лавочку и даже растущие поблизости флоксы. Отец почему-то не сердился, а громко, непривычно смеялся и хлопал Федю по спине.

– Когда мы поедем на стройку?

– Когда поймают преступника.

– А если его не поймают? Ты мне обещал.

– Значит, не поедем.

– Я тогда сделаю свой собственный дом.

– Ну сделай.

– И свое оружие тоже сделаю.

– Ну сделай.

Федя сходил в угол участка, взял из беседки старую полосатую простынь. Глядя на отца, накинул простынь на угол забора. С другой стороны вкопал палочки, привязал простынь к палочкам. Тухлая рыба куда-то исчезла, будто ее и не было. Из кухни шел вкусный запах, Олечка ходила по участку довольная. Наверно, мама испекла калитки с картошкой, чтобы не было грустно.

Федя сидел под простыней и точил палки-стрелы. Позади него кривился трухлявый пенек с муравейником, муравьи носили листики и кусочки зем– ли. Иногда Федя на них отвлекался. В заборе двигалась деревяшка, и Федя решил сделать бойницу. Когда двигал деревяшку туда-сюда – совсем вы– ломал. Так получился меч, а в заборе получилась дыра.

Федя сделал из палок стрелы для лука, еще из одной – копье. За обедом Олечка смотрела на него внимательно, как будто что-то узнала. Федя съел суп, спрятал еще горячую калитку в карман и сразу же вернулся под простынь – продолжать работу.

Поле зеленело, через бойницу виднелись крыши соседних домов. Половина этих домов стояла заброшенная, потому что многие переезжали в город. Только поле было такое же, как до того, как люди сюда пришли. И поле не знает, что люди теперь исчезают. Эта мысль Федю встревожила, показалась ему чужой и взрослой. Он сложил губы трубочкой, чтобы посвистеть.

В зеленой траве появилось рыжее пятно. Федя решил, что ему опять кажется, но потом стало видно не только рыжую голову, но и руль с блестящим звоночком, и колеса велосипеда. Рыжий Ваня подъехал к забору и удивленно уставился на Федино лицо, торчащее из дыры в заборе. Чтобы поздороваться, Федя наполовину вылез из бойницы.

– Ваня! Ты что же, один ходишь?

– Не хожу, езжу.

– Люди же исчезают.

– Куда?

– Опасно ходить, люди в поселке исчезают.

– А вы сами чего дома сидите? Мама говорила, у вас ветрянка.

– Папа сказал, маньяк в поселке.

– Да какой маньяк? Петюня убежал из дома, но потом передумал.

– Исчез мальчик на велосипеде.

– Я не исчез. Я просто долго катался. А осенью уеду в Архангельск, навсегда. В деревне ловить нечего.

– Скажи-ка, откуда у тебя такой красивый велосипед?

– Это новый. Отец привез из Москвы.

– Дашь покататься? Только я не умею. А еще мне нельзя гулять.

– А как тогда будешь кататься?

Федя вылез еще немного из бойницы, до колен.

– Я тебе дам калитку, а ты мне дашь покататься и никому не расскажешь.

– Ну ладно. Только ты на моем новом велосипеде не падай. Педали крути вперед, если что. Руль не отпускай.

Ваня сел у забора, а Федя залез на велосипед. Сначала завалился в сторону, а потом будто бы что-то понял. Проехал осторожно по узкой тропинке через поле, выехал к ручью. В ручье видно было круглые камни, пузырьки и изумрудные водоросли. Федя попробовал проехаться и по воде тоже, но было неудобно. Сделал еще один круг по тропинкам и вернулся к дому. Потом пожал Ване руку и попросил его приехать завтра.

На следующий день Федя сразу же пошел гулять в поле. Мечом рубил лебеду, потому что сердился. Ваня катается всюду на велосипеде, почему же ему, Феде, нельзя?

Когда Федя повернул к дому, у бойницы сидела Олечка и болтала ногами. В руках у нее был букет кровохлебки.

– Я тоже хочу кататься на велосипеде. Если дашь покататься на багажнике, я никому про тебя не скажу.

– А если мама с папой увидят?

– Не увидят, они ссорятся.

Федя каждый день выходил за забор, а Олечка – через день. Иногда они гуляли вместе, иногда катались на велосипеде, а Ваня бегал за ними, спал или читал книжки возле Фединой бойницы. Как-то раз Федя и Олечка вернулись и увидели у бойницы маму. Лицо у нее было такое же красивое, но грустное. Федя хотел придумать, как ему выкрутиться, но мама не была похожа на маму, которая вот-вот начала бы ругаться.

– Дай мне покататься, Федюня. Мне Ваня разрешил. Сто лет не каталась.

– А если маньяк придет?

– Маньяки только там ходят, где папа. Не волнуйся.

Мама села на велосипед и поехала в поле. Федя смотрел на ее фигуру в белом платье. Мама ехала и, кажется, улыбалась. Федя подумал, что это благодаря ему мама теперь улыбается. Она ездила туда– сюда, растворялась в зеленом поле, потом появлялась снова.

Теперь они гуляли втроем – то вместе, то по очереди. Мама иногда смотрела за детьми из бойницы, иногда возвращалась в дом, иногда спала в беседке. Отец почти каждый день дежурил и смотрел на другую сторону поля. Феде было его жалко, поэтому иногда они дежурили вместе.

Когда ночи стали темнее, отец начал чаще свистеть свою песенку. Мама закрывала двери на все замки, приносила отцу чай, гладила его по руке.

Один раз в середине лета отец вскочил со своей скамейки и, глядя в поле, выстрелил из ружья. Мама стояла за его спиной с чаем, пролила этот чай на белое платье. Куры взлетели, закричали, захлопали крыльями, но быстро затихли. В поле никого не было, только ветер качал траву и цветы. У дома стало так тихо, что Федя услышал, как прыгнул кузнечик. Мама кинула пустую чашку в поле.

Когда ночи совсем почернели, Федя узнал, что мама подала на развод. Отец остался в деревне, а они втроем уехали в Архангельск, в старую мамину квартиру. Олечка сложила пластилиновые фигурки в коробку и взяла с собой. В новой квартире она убрала коробку под кровать и стала лепить что-то другое.

Иногда Федя приезжал к отцу, чтобы сходить на рыбалку. Отец рассказывал, что люди здесь все еще исчезают. Он стал худее, острее, вся старая одежда теперь ему велика.

Он учил выживать в лесу, разжигать костер из мокрых веток и вязать узлы. Как-то взял Федю на стройку – объяснял, как правильно пилить и бить большим молотком. Федя запомнил что-то, но на стройке ему не понравилось, хотелось в город. В городе у него был велосипед, своя комната и что-то другое, новое.