Варя грела ноги у батареи, в задумчивости посасывая косу. На стене висел чей-то портрет, рядом – круглые часы с ажурными стрелками. Все привычно: и пустая квартира, и батарея, и заснеженный притихший Талнах за окном.

Стрелки докрутились до трех, значит, надо идти на сольфеджио. Варя одевалась долго: колготки до подмышек, рейтузы до пупка, шерстяные гольфы до колен. Больше всего мерзнут ноги, потом уже живот, а последней мерзнет голова.

На улице – черно-белая фотография: лавочку совсем засыпало снегом, пунктирный забор, худые деревья. На дереве проорал ворон, но Варя не смогла поднять голову: слишком туго замотан шарф. У гаражей мальчики лепили снежную бабу с сиськами, кинули в Варю снежком, но мимо. У одного из мальчиков свалилась шапка, волосы под шапкой мокрые, взъерошенные, а уши красные.

В Талнахе все ходят то вверх, то вниз, никогда не ходят ровно. Ровно ходят в Норильске – он тут, рядом. Если в пятом микрорайоне подняться по Черной тропе, при ясной погоде видно Норильск. Там дороги прямые, широкие, а в Талнахе – холмы, горки, дырки.

Варя шла аккуратно и медленно, как учил ее кто-то. Потом вспомнила, что в кармане у нее леденец, и остановилась. Расковыряла зубами фантик, закинула леденец в рот. За спиной загудела машина: круглоглазые жигули ползли через снег.

Жигули остановились рядом, медленно опустилось окно. На пассажирском сиденье – красивая тетя в черных прямоугольных очках. На Варю дунуло бензином и клубничной жвачкой.

– Подвезти тебя? – спросила тетя и сняла очки.

Глаза добрые, с голубыми тенями, а бровей нет – только тонкие веточки. Тетя была похожа на певицу Наташу Королёву.

Варя сделала шаг в сторону, в сугроб, чтобы посмотреть на водителя. За рулем сидел дядя с большими усами, большим носом, большими ушами, без шапки.

– Согреешься хоть! – продолжала тетя, доставая из сумочки бутерброд с колбасой. – Хочешь?

Талнахцы режут колбасу тоньше, хлеб – толще. Варя подошла к задней дверце, открыла ее и села внутрь.

– Мне на Горняков остановите, – сказала Варя низким голосом, как в маршрутке. – У музыкалки. Пожалуйста, спасибо.

Варя укусила бутерброд, и во рту все смешалось: и колбаса, и хлеб, и леденец.

– Позже там остановимся, а пока к нам едем, – ответила тетя и включила рекламу на радио очень громко.

– Нет, мне надо, пожалуйста, сразу на Горняков, или я выйду.

Слова затерялись в песне про стоматологию, жигули заревели от скорости. Разогнавшись, взлетели на какой-то кочке, и дядя выругался матом. Папа водит куда аккуратнее, хотя Варю давно никуда не возили.

Они выехали из поселка по Строителей, переехали речку Талнашку. Варя думала открыть дверь, вывалиться из машины и куда-нибудь кубарем укатиться. Или, может, она что-то путает, не так услышала, неправильно поняла?

– Будешь плохо себя вести – заставим из Талнашки воду пить! – Дядя переорал радио и крепче вцепился в руль. Тетя посмотрела строго, сдвинув брови-веточки, а потом стукнула дядю по колену, но как-то не по-настоящему.

Все дети в Талнахе знали историю про девочку Галю. Ее украли, убили, тело нашли по весне в почерневшем сугробе в лесу. Говорят, Галя ходит привидением по лесу как неприкаянная. Варя это слово не понимала, но ей казалось, что это что-то о ледяном, как у Кая, сердце.

Про Галю рассказывали детям, чтобы те не шлялись по задворкам, не разговаривали с незнакомыми, не пили, не курили, не барагозили. Но от неприкаянности было страшно, а от тети в машине – наоборот. Даже дядя был не очень страшный, хоть и ругался матом на дорогу, деревья и мусор. Тетя дула клубничные пузыри, улыбалась в зеркальце, подпевала радио. Варя слушала ее голос, он едва пробивался сквозь песню, как писк недолетевшего комара. Тот самый голос, очень знакомый Варе по любимой волшебной песне.

Когда остановились, снег кончился. Впереди высилась каменная стена-гора, а над ней небо – разбавленные чернила. Тетя вышла из машины, и Варя сразу же вышла за ней. Размотала шарф, посмотрела наверх. В небе было видно след от самолета. Потом посмотрела на тетю: каблуки, короткая кожаная юбка, колготки в широкую сетку. В Талнахе зимой так красиво никто не ходит.

– Вы – Наташа Королёва? – Варя больно закусила губу, до крови.

Дядя громко засмеялся, а потом вместо смеха почему-то даже закричал, и тетя опять его стукнула, теперь по шее. А Варе она улыбнулась, подошла поближе и наклонилась прямо к лицу. От тети пахло клубникой и нескафе (Варе нельзя).

– Ну ты спалила. Можешь меня называть тетей Наташей. А его – дядей Тарзаном. Тебя ведь Варя зовут? Телефон твой – это вот?

Тетя показала бумажку с Вариным телефоном и адресом. Ногти у тети были все разные: то длинные, то короткие. Все мамы в Талнахе ногти стригут так, чтобы не было видно белого. И себе стригут, и детям, и мужьям.

– Откуда вы знаете?

– Знаем. И родители твои скоро узнают.

– А что вы скажете?

– Что хотим за тебя немного денег, ну?

Зашли в какой-то косой зеленый дом. Там было тепло, пахло дровами и сеном – так у Вариного деда пахнет тулуп. Варя сняла шубу, повесила ее на гвоздик и забралась на горячую настоящую печь, закрытую одеялами и чьей-то шкурой в дырочках. В голове роились вопросы, Варя отгоняла их, как мух, а они возвращались снова. Сколько за нее попросят денег? Случайно так получилось или специально? А что, если денег нет?

В комнату зашла тетя Наташа, сняла сапоги, в сапогах были некрасивые серые носки. Она подошла к печке, танцуя руками, а еще смеялась, прицокивая языком. В Талнахе так делают только пьяницы, а еще так делала в кино кавказская пленница Нина. Варя ерзала на печке, чесалась: ей захотелось тоже поцокать и потанцевать, но она стеснялась.

– Тебе телик включить? – спросила тетя Наташа, прислоняясь к печи сначала животом, а потом ладонями. На запястье под золотой тонюсенькой цепочкой виднелся белый бугристый шрам.

– А может, вы мне лучше споете? «Маленькую страну»? Хотя бы припев?

В голове заговорил чей-то голос: видимо, от жары и такого внимания стало казаться, что все теперь можно. Раз тетя Наташа танцует и улыбается, почему бы еще и не спеть?

– Попозже спою! – шепнула тетя Наташа и сунула Варе в руку пульт в пленке. – Сиди пока.

– Кристин, подойдешь? – дядя Тарзан затопал у входа ногами.

Варя осталась одна, с телевизором. На печке так горячо, что пришлось снять рейтузы и даже шерстяные гольфы. Варя подумала, что если жить с такой печкой в доме, то холод на улице не страшен, потому что даже в животе жарко.

По телевизору шла ерунда, Варя смотрела в него просто так, как дома в чей-то портрет. Вроде бы все хохотали, но Варя не понимала ни слова. В комнату вернулась тетя Наташа, она села на пол и стала красить ногти на ногах в красный. Иногда она поднимала голову, смотрела в телевизор и улыбалась. Варя думала медленно, плавясь от жара: зачем красить ногти на ногах, если там всегда колготки, шерстяной носок, сапоги или домашние тапочки? Тетя Наташа предложила накрасить ногти и Варе тоже, но Варя вежливо отказалась и еще раз попросила спеть.

Хохотать закончили, начались новости, и тетя Наташа говорила Варе, как хотела бы жить в Талнахе. В Норильске дым клубится вместо облаков, заводы, трубы, а в Талнахе воздух, и лес с водопадами, и грибы, и ягоды, и зайцы с кабанами, и медведи, и звезды.

Снова затопали ноги дяди Тарзана, он громко распахнул дверь в комнату. Он пришел, как приходят домой: поставил на пол пакеты с какими-то продуктами, и если бы Варе не было так жарко, она бы кинулась в этих пакетах ковыряться.

Вечер тянулся приятно. Они втроем смотрели новости, ели хлеб и сырые сосиски с кетчупом, а потом шоколадные вафли. Варя съела четыре сосиски и почти всю упаковку вафель. Стало сонно: от печного жара, мягкого света и сытости. От какой-то приятной усталости, как после театра или в Новый год. Тетя Наташа сидела у дяди Тарзана на коленях, как красивая птичка. Дядя дал ей какие-то деньги, и тетя Наташа спрятала их в лифчик, а потом не застегнула блузку, так и ходила. По телевизору начался неинтересный мультфильм.

– А если за меня не заплатят? – спросила Варя.

Луна светила в комнату кругло и желто, как настоящий фонарь, и будто подглядывала, чтобы потом все разболтать, выдать секрет. Хотя Варя просто спросила, она не хотела говорить чего-то плохого.

– Ни разу еще не было, чтобы талнахцы да не заплатили, – сказала тетя Наташа.

– Ты уж зла не таи, не таи зла… – забормотал дядя Тарзан, свесив пьяную большеухую голову.

– Мама работает, а потом идет в сад за Колюней, – заныла Варя. – А у папы новая жена. Ему сюда долго ехать.

– Мы подождем. И много не просим.

– За Колюню дали бы больше. Могу сказать, в какой он ходит сад.

Варя снова легла на печь, и тетя Наташа накрыла ее одеялом. Было жарко, как никогда не было: дальше некуда, только обжигаться. Потом на печку залезла тетя Наташа, она была такая же маленькая, как Варя, но горячее, а еще можно было почувствовать ее голую кожу. Тетя Наташа запела тихонечко и почему-то очень фальшиво.

– «Есть за горами, за лесами маленькая страна, там звери с добрыми глазами, там жизнь любви полна…»

Где-то внизу храпел дядя Тарзан, а по телевизору начались взрослые передачи.

– «…Маленькая страна, маленькая страна, кто мне расскажет, кто подскажет, где она, где она?» Я дальше плохо помню. Всегда пою под магнитофон, понимаешь?

Варя понимала. Они лежали какое-то время вместе, а дядя Тарзан внизу как-то особенно громко всхрапнул и выключил телевизор.

А потом, уже будто под утро, в какой-то рыжеватой черноте Варю разбудили, надели на нее шубу и посадили опять в жигули. Они приехали на снежный пустырь у черного леса, Варя вышла из машины пошатываясь. Напротив стояла мама: маленькая, в затертой дубленке, лица почти не было видно. Чуть дальше стоял дед с Колюней. Одной рукой он держал Колюню, а другой – топор. Варе вдруг стало стыдно за все, что произошло: и за танцы, и за неприличную радость, и за то, что сдала брата.

Мама прижимала к груди пакетик, открыла его, внутри были деньги. Варя подумала с какой-то сонной, неловкой гордостью, что ее семья – талнахцы, что они всегда платят за своих детей. Тетя Наташа мягко ткнула Варю в спину, чтобы та шла вперед, и после этого толчка кольнуло морозом ноги. Дед поднял топор повыше, и кто-то заплакал. Варя подумала, что это она плачет, или тетя Наташа плачет, или Колюня, а может, кто-то из леса, но до конца было не ясно.

За спиной заревели жигули, и Варя остановилась, не оборачиваясь. В ее голове играла «Маленькая страна». Какая же приставучая песня, какая же приставучая…