Обыватель – это взрослый человек с приземленными и заурядными интересами, чей ум сформирован общепринятыми идеями и идеалами его среды и времени. Я сказал «взрослый человек» потому, что ребенок или подросток, который может выглядеть как маленький обыватель, на самом деле всего лишь попугайчик, подражающий повадкам законченных пошляков, а попугаем быть легче, чем белой вороной. Вульгарный человек, «пошляк», более или менее синонимичен «обывателю»: говоря «пошляк», мы указываем не столько на традиционность представлений обывателя, сколько на вульгарность некоторых его общепринятых представлений. Можно, кроме того, использовать термины «манерный» и «буржуазный». Манерность подразумевает изысканную вульгарность, которая хуже простой грубости. Рыгать в обществе, пожалуй, грубовато, но сказать после отрыжки: «Прошу прощения» – это манерно и потому даже хуже, чем вульгарно. Понятие «буржуазный» я использую в том значении, каким его наделял Флобер, а не Маркс. «Буржуазный» по Флоберу – это состояние души, а не кармана. Буржуа – это самодовольный обыватель, преисполненный достоинства пошляк.
Обыватель едва ли мог бы существовать в очень примитивных обществах, хотя, без сомнения, зачатки обывательщины можно найти даже там. Нам нетрудно представить себе, к примеру, каннибала, желающего, чтобы съедаемая им человеческая голова была художественно раскрашена в разные цвета, – точно так же как американский обыватель предпочитает, чтобы его апельсины были красновато-оранжевыми, лососина – розовой, а виски – золотисто-желтым. Вообще же говоря, обывательщина предполагает развитое состояние цивилизации, при котором определенные традиции на протяжении веков наслаиваются друг на друга и образуют большую кучу, начинающую смердеть.
Рукопись набоковского определения обывателя
Обывательщина явление международное. Она свойственна всем нациям и всем классам. Английский герцог может быть таким же обывателем, как американский пастор, французский чиновник или советский гражданин. Представления Ленина, Сталина или Гитлера об искусстве и науке были совершенно буржуазными. Рабочий или шахтер может быть таким же буржуа, мещанином, как банкир, домохозяйка или голливудская звезда.
Обывательщина подразумевает не только набор общепринятых взглядов, но и использование избитых фраз, клише, банальностей, выраженных бесцветными словами. У истинного обывателя нет ничего, кроме этих тривиальных взглядов, составляющих всю его сущность. Однако стоит признать, что у каждого из нас имеется эта шаблонная составляющая, все мы в повседневной жизни часто используем слова не как слова, а как знаки, жетоны, формулы. Это не означает, однако, что все мы обыватели, но это означает, что нам следует быть осторожными и не слишком усердствовать при машинальном обмене банальностями. В жаркий день едва ли не каждый второй скажет вам: «Ну и жарища, не правда ли?» – однако из этого вовсе не следует, что перед вами обыватель. Он может быть просто человеком, повторяющим за другими, или разбитным иностранцем. Отвечая на вопрос: «Как вы поживаете?» – «Спасибо, хорошо», вы, возможно, прибегаете к клише, но если бы вы предоставили вопрошающему подробный отчет о своем состоянии, то могли бы прослыть педантом и занудой. Случается и так, что банальность используется людьми как своего рода маскировка или кратчайший путь, позволяющий избежать общения с болванами. Я знавал выдающихся ученых, поэтов, превосходных исследователей, которые в столовой или закусочной опускались до самого банального обмена любезностями.
Таким образом, персонаж, которого я имею в виду, говоря «самодовольный пошляк», не обыватель «по совместительству», а целостный тип, манерный буржуа, законченный и универсальный продукт банальности и посредственности. Он конформист, приспособленец, принимающий образ жизни своей среды. Он, кроме того, отличается фальшивой идеалистичностью, милосердием, мудростью. Мошенничество, подделка – ближайшие пособники настоящего обывателя. Все эти великие слова «Красота», «Любовь», «Природа», «Истина» и проч. становятся фальшивками и жертвами обмана, когда ими пользуется самодовольный пошляк. Вы слышали речи господина Чичикова в «Мертвых душах». Вы слышали мистера Скимпола в «Холодном доме». Вы слышали мосье Омэ в «Госпоже Бовари». Обывателю нравится производить впечатление, и ему по душе, когда на него производят впечатление, вследствие чего он и те, кто его окружают, создают атмосферу обмана, взаимного надувательства.
В своем страстном желании соответствовать, принимать участие, быть частью целого обыватель разрывается между двумя стремлениями: поступать как все, восторгаться, пользоваться той или иной вещью, как делают миллионы, и жаждой принадлежать к избранному обществу, союзу, клубу, к «особым гостям» отеля или занесенным в отдельный список пассажирам океанского лайнера (с капитаном в белом кителе и превосходными закусками) и наслаждаться сознанием того, что рядом с ним сидит глава корпорации или граф из Европы. Обыватель часто бывает снобом. Его восхищают богатство и высокое положение в обществе: «Дорогая, меня представили настоящей герцогине!»
Обыватель мало знаком с искусством и не увлекается им, в том числе и литературой, – вся его природа, по сути, антихудожественна, – но ему нужны сведения, и он привык поглощать журналы. Он преданный читатель журнала «The Saturday Evening Post» и, читая, отождествляет себя с героями. Обыватель-мужчина отождествляет себя с привлекательным директором компании или любой другой крупной шишкой – высокомерным, одиноким, но в душе своим парнем и игроком в гольф. А женщина – то, что называется мещаночка – отождествляет себя с очаровательной розовокожей секретаршей-блондинкой, еще совсем молоденькой, но мечтающей стать матерью и в конце концов выходящей замуж за моложавого босса. Обыватель не различает писателей; собственно, он читает мало и лишь то, в чем усматривает для себя практическую пользу; но он вполне может состоять в книжном клубе и выбирать прекрасные, прекрасные книги: дикую смесь из Симоны де Бовуар, Достоевского, Маркванда, Сомерсета Моэма, «Доктора Живаго» и «Мастеров Возрождения». Живопись его не сильно увлекает, но ради своей репутации он может повесить в гостиной репродукции матерей Ван Гога или Уистлера, хотя втайне предпочитает им Нормана Рокуэлла.
Любитель всевозможных материальных благ, он становится легкой жертвой рекламы. Реклама может быть замечательной, и нередко она весьма артистична, но речь о другом. Дело в том, что реклама, как правило, взывает к обывательской гордости обладания вещами, будь то столовое серебро или нижнее белье. Я имею в виду такой вид рекламы: в доме только что появился радиоприемник или телевизор (машина, холодильник, столовое серебро – подойдет что угодно). Мать в экстазе прижимает руки к груди, дети в крайнем возбуждении толпятся вокруг, младший и собака тянутся к краю стола, куда водрузили Идола; даже бабушка с сияющими морщинами выглядывает откуда‐то на заднем плане; а чуть в стороне, весело заложив большие пальцы в проймы жилета, стоит победоносный Папочка – Гордый Даритель. Мальчики и девочки в рекламе неизменно усыпаны веснушками, а у самого младшего отсутствуют передние зубы. Я ничего не имею против веснушек (я нахожу, что они очень к лицу живым существам), и, вполне возможно, специальное исследование подтвердит, что большинство маленьких американских граждан конопаты, а другое исследование, возможно, докажет, что у всех успешных руководителей и красивых домохозяек в детстве были веснушки. Повторяю: я ничего не имею против веснушек самих по себе. Но я убежден, что рекламщики и всевозможные агентства, использующие этот образ, впали в обывательщину. Мне рассказывали, что мальчикам-актерам без веснушек или тем, у кого веснушек маловато, для съемок наносят на лицо искусственные веснушки. Самое меньшее – двадцать две веснушки: по восемь на каждой щеке и еще шесть на переносицу вздернутого носа. В комиксах веснушки напоминают болезненную сыпь. В одном выпуске комиксов они изображались крошечными кружками. Но, несмотря на то, что хорошие, милые мальчики в рекламе либо блондины, либо рыжие и непременно с веснушками, – у молодых красавцев в рекламе, как правило, темные волосы и всегда густые черные брови. Эволюция от шотландца до кельта.
Набоков озаглавил эту рекламу «Восхищение ложками». Реклама 1950 года, выбранная Набоковым как пример обывательщины. Набоков провел стрелку к кольцу на пальце девушки и написал: «Она помолвлена»
Источаемая рекламой махровая обывательщина проявляется не в том, что она преувеличивает (или выдумывает) достоинства того или иного полезного предмета, а в предположении, что высшее человеческое счастье можно купить и что такая покупка каким‐то образом облагораживает покупателя. Конечно, созданный рекламой мир сам по себе довольно безобиден, поскольку все знают, что продавцы сотворили его, сознавая, что покупатель присоединится к игре-фантазии. Самое забавное не в том, что в этом мире не осталось ничего духовного, кроме восторженных улыбок людей, приносящих или поглощающих небесную манну или овсяную кашу, или что в нем игра чувств ведется по буржуазным правилам, а в том, что это своего рода теневой мир-спутник, в реальность которого ни продавцы, ни покупатели в глубине души не верят, особенно в нашей мудрой степенной стране.
У русских есть или когда‐то было особое словечко для самодовольной обывательщины – пошлость. Пошлизм[129] – это не только очевидная низкопробность, но главным образом ложная или фальшивая значительность, ложная красота, ложный ум, ложная привлекательность. Навесить на что‐либо убийственный ярлык «пошлизма» означает вынести не только эстетический, но и нравственный приговор. Подлинное, бесхитростное, доброе никогда не бывает пошлым. Можно утверждать, что простой, некультурный человек редко бывает пошляком, поскольку пошлость предполагает внешний налет культурности. Крестьянину нужно стать горожанином, чтобы сделаться пошляком. Чтобы пошлизм восторжествовал, скромное адамово яблоко должен прикрыть кричащий галстук.
Возможно, само это словцо было так удачно найдено русскими из‐за культа простоты и хорошего вкуса в старой России. Сегодняшняя Россия – страна моральных имбецилов, улыбающихся рабов и негодяев с непроницаемыми лицами – перестала замечать пошлость, поскольку Советская Россия в избытке произвела свой особый бренд – смесь деспотизма и псевдокультуры; но в прежние времена Гоголь, Толстой, Чехов в стремлении к простоте истины легко различали вульгарную сторону вещей, как и низкопробные системы ложноглубоких воззрений. Но пошляки есть повсюду, в каждой стране, в Америке, в Европе, хотя в Европе пошлизм распространен шире, чем здесь, несмотря на нашу американскую рекламу.