She attacked me with a fake smile, all aglow with evil curiosity. (Had I done to Dolly, perhaps, what Frank Lasalle, a fifty-year-old mechanic, had done to eleven-year-old Sally Horner in 1948?) Very soon I had that avid glee well under control.
Она напала на меня с приторной улыбкой, вся горя злобным любопытством (не проделал ли я, например, с Долли того, что Франк Ласелль, пятидесятилетний механик, проделал с одиннадцатилетней Салли Горнер в 1948-м году). Очень скоро я это жадное злорадство совершенно взял под контроль.
В предисловии к аннотированному изданию «Лолиты» Алфред Аппель писал: «После „Улисса“ (1922) и „Поминок по Финнегану“ (1939) „Лолита“ – несомненно наиболее аллюзивный и лингвистически игровой роман на английском языке» [AL: XI]. С тех пор как более пятидесяти лет назад «Лолита» увидела свет, критики потратили массу усилий, чтобы объяснить сотни аллюзий, идентифицировать скрытые цитаты и пародийные отголоски и указать возможные источники романа Набокова. Эта увлекательная ловитва (или, говоря словами «Лолиты», этот «криптографический пэпер-чэс») очень редко выходит за границы литературы в реальный мир, хотя Набоков исследовал его не менее пристально, чем чужую поэзию и прозу. В одном из интервью он говорил:
Писатель-творец должен внимательно изучать труды своих конкурентов, в том числе и Всевышнего. Он должен обладать врожденной способностью не только воссоздавать, но и пересоздавать мир. Чтобы делать это как следует, избегая двойного труда, художник должен знать мир. Воображение без знания ведет лишь на задворки примитивного искусства, к каракулям ребенка на заборе или речи безумца на рынке[561].
Работая над «Лолитой», Набоков, как обнаружил его биограф Брайан Бойд, провел огромную подготовительную работу и, в частности, «выписывал из газет сообщения о несчастных случаях, преступлениях на сексуальной почве и убийствах: „аморальный негодяй средних лет“ похитил в Нью-Джерси пятнадцатилетнюю Салли Горнер и продержал двадцать один месяц в качестве своей „вседорожной рабыни“, пока ее не нашли в каком-то мотеле в Южной Калифорнии; Дж. Эдуард Граммар попытался скрыть убийство собственной жены, неловко инсценировав автомобильную аварию…»[562].
Однако Бойд, кажется, не заметил, что Набоков не только выписал из газет эти криминальные новости в поисках деталей, но и особым образом имплантировал их в роман. В главе 33 второй части «Лолиты», где Гумберт Гумберт описывает возвращение в Рамздэль после встречи с беременной Долли Скиллер, он ссылается на оба случая, упомянутые Бойдом. Во-первых, возле могилы Шарлотты (Bonjour, Charlotte!) он вспоминает Дж. Эдуарда Граммара (в оригинале Grammar, хотя на самом деле его фамилия писалась через «е», а не через «а»: Grammer):
Эх, Эдя, не повезло же тебе, подумал я, обращаясь мысленно к некоему Эдуарду Граммару, тридцатипятилетнему заведующему конторой в Нью-Йорке, которого недавно арестовали по обвинению в убийстве тридцатилетней жены Доротеи. Мечтая об идеальном преступлении, Эд проломил жене череп и труп посадил за руль автомобиля. Два чиновника дорожной полиции данного района видели издали, как большой новый синий Крайслер, подаренный Граммаром жене на рождение, с шальной скоростью съезжал под гору как раз на границе их юрисдикции. (Да хранит Господь наших бравых полицейских – и районных и штатных!) Он задел столб, взнесся по насыпи, поросшей остистой травой, земляникой и ползучей лапчаткой, и опрокинулся. Колеса все еще тихо вертелись на солнцепеке, когда патрульщики вытащили тело госпожи Г. Сначала им показалось, что она погибла вследствие обыкновенного крушения. Увы, ранения, вызвавшие ее смерть, не соответствовали очень легким повреждениям, которые потерпел автомобиль. Я удачнее устроился [Амер II: 351–352].
Весь этот фрагмент необходимо посмотреть и в английском оригинале, потому что он с небольшими изменениями и добавлениями воспроизводит сообщение агентства Associated Press, напечатанное в газете New York Times 2 сентября 1952 года под заголовком:
«Сегодня будет предъявлено обвинение в деле об „идеальном убийстве“» (Charge is Due Today in «Perfect Murder»).
Курсивом в цитате выделены слова и предложения, взятые Набоковым непосредственно из газеты:
Gee, Ed, that was bad luck – referring to G. Edward Grammar <sic!> a thirty-five-year-old New York office manager who had just been arrayed <sic!> on a charge of murdering his thirty-three-year-old wife, Dorothy. Bidding for the perfect crime, Ed had bludgeoned his wife and put her into a car. The case came to light when two country policemen on patrol saw Mrs. Grammar’s new big blue Chrysler, an anniversary present from her husband, speeding crazily down a hill, just inside their jurisdiction (God bless our good cops!). The car sideswiped a pole, ran up an embankment covered with beard grass, wild strawberry and cinquefoil, and overturned. The wheels were still gently spinning in the mellow sunlight when the officers removed Mrs. G’s body. It appeared to be a routine highway accident at first. Alas, the woman’s battered body did not match up with only minor damage suffered by the car. I did better [AL: 287–288].
Цитируя газетную заметку и одновременно деформируя ее, Набоков, как выражались русские формалисты, обнажает прием, хотя читатели русского перевода об этом могут только догадываться. Сами обширные цитаты из старой газеты (по календарю романа Гумберт пишет свою «исповедь» в конце сентября – первой половине ноября 1952 года) и игривые комментарии к ним ставят под сомнение «исповедальность» рассказа, а добавленные к газетному сообщению детали (цвет и марка машины, названия растений), которые не должны входить в кругозор Гумберта, выдают присутствие невидимого автора. На него намекают и ошибки (вероятно, намеренные) в написании фамилии незадачливого убийцы, ставшего «господином Грамматикой», и особенно глагола arraign («предъявлять обвинение»), вместо которого в тексте стоит совсем не юридическое, а метаописательное array («облачать, наряжать, украшать, выстраивать») – гнусное преступление «охудожествляется», украшается подробностями, «облачается» в поэтический наряд. Вынесенная в эпиграф к нашей статье отсылка к другому уголовному делу играет в «Лолите» еще более важную роль. Фраза в скобках (а именно там Набоков обычно прячет самые важные ключи) – это обдуманное приглашение читателю перелистать подшивки старых газет. Однако комментаторы романа долгое время не могли установить, кто такая «Салли Горнер»[563] и что проделал с ней «Фрэнк Лассель». Только в 2005 году удалось наконец выяснить, что герой романа имел в виду дело американского педофила Фрэнка Ласаля (Frank Lasalle), похитившего в 1948 году одиннадцатилетнюю школьницу Флоренс (Салли) Хорнер (Florence (Sally) Horner, 1937–1952), прожившего с ней около двух лет и арестованного агентами ФБР в конце марта 1950 года. Об обстоятельствах похищения после его ареста подробно сообщали телеграфные агентства Associated Press и International News Service, чьи материалы перепечатывали сотни провинциальных газет по всей стране. Достаточно привести несколько заголовков:
Rescued after Two-Year Captivity («Спасение после двухлетнего плена»);
Kidnapper Held on Federal Charge; Girl Tells Story («Похититель под арестом по федеральному обвинению; девочка дает показания»);
Sex Criminal Held for New Jersey Court («Растлитель предстанет перед судом Нью-Джерси»);
Girl, 13, Held after Travels with Man, 52 («Тринадцатилетняя девочка, путешествовавшая с мужчиной 52 лет, задержана»);
13-Year-Old Spent 2 Years with LaSalle («Тринадцатилетняя девочка провела два года с Ласалем»);
Girl Accuses Man of Ruse. Two-Year Tour Made by Pair («Девочка обвиняет мужчину в злонамеренном обмане. Двухлетний вояж пары»).
Подобные заголовки должны были привлечь внимание Набокова, обладавшего необыкновенно острым взглядом, поскольку история Салли Хорнер походила на сюжет романа, который он тогда разрабатывал. Согласно Брайану Бойду, к маю 1950 года Набоков написал только двенадцать глав первой части будущей «Лолиты», а также несколько фрагментов части второй[564]. Работа шла медленно, писателя, по его признанию, «одолевали технические трудности и сомнения»[565], и только осенью у него появились новые идеи. Бойд полагает, что их катализатором послужила поездка Набокова в Торонто, где он останавливался в большом отеле, который, судя по одному из его писем, подсказал ему сцену в «Привале Зачарованных Охотников», завершающую первую часть романа[566].
Однако здесь можно говорить не о композиции, а лишь о пригодившихся Набокову подробностях гостиничного быта, поскольку аналогичной сценой, когда герой-педофил остается наедине со своей малолетней жертвой в номере отеля, заканчивалась набоковская повесть «Волшебник» – прообраз первой части «Лолиты». Фабула же второй части, по всей вероятности, вызывала у Набокова большие затруднения, и построить ее он смог только тогда, когда изучил дело о похищении Салли Хорнер.
В сообщениях телеграфных агентств многое кажется придуманным Набоковым или для Набокова. Так, имена девочки и ее похитителя – Салли и Ласаль – образуют эвфоническую пару, которая звучит так, словно ее придумал двуязычный остряк, подвергший каламбурному обыгрыванию французское прилагательное sal («грязный» или «гнусный»). Некоторые газеты называют Салли «child-bride» («невеста-дитя», «невеста-ребенок», «малолетняя невеста»), что не может не вызвать ассоциацию с центральным подтекстом «Лолиты» – стихотворением Эдгара По «Аннабел Ли», оплакивающем такую же child-bride самого поэта, которой было тринадцать лет, когда он на ней женился. Последовательность событий, некоторые черты внешности Салли и Ласаля, маршрут их поездки по Америке, психологические мотивировки поступков – все это находит соответствие во второй части «Лолиты».
В английской версии статьи для доказательства моей гипотезы я привел без комментариев большие фрагменты газетных сообщений, которые говорили сами за себя[567]. В переводе на русский язык, однако, целый ряд словесных совпадений неизбежно пропадает, и потому я решил ограничиться общей сводкой.
Газетная информация, доступная Набокову, в общем и целом складывается в следующую картину.
Одиннадцатилетняя Флоренс (Салли) Хорнер, миловидная пухленькая (chubby, plump) девочка с русыми (как у Лолиты) волосами жила в городе Кэмден, штат Нью-Джерси, с овдовевшей (как Шарлотта Гейз) матерью.
13 июня 1948 года она украла в магазине пятицентовую тетрадку, проходя обряд посвящения в какое-то вожделенное школьное общество. На ее беду, кражу видел Фрэнк Ласаль, механик по профессии, пятидесятилетний педофил «с ястребиным профилем» и хорошими манерами, недавно выпущенный из тюрьмы, где он отбывал наказание за совращение несовершеннолетних. Назвавшись агентом ФБР, Ласаль пригрозил девочке позором, арестом и отправкой в исправительный дом для малолетних преступников, если она не согласится выполнять его приказы. Испуганная до полусмерти, Салли поверила ему, через день под благовидным предлогом ушла из дома и отправилась к Ласалю, который увез ее на машине сначала в Атлантик-Сити, а потом в Балтимор. В первую же неделю Ласаль принудил девочку к сексуальным отношениям, и она оставалась его любовницей почти до самого конца их совместной жизни. Себя он выдавал за отца Салли, которой он внушил, что ее сурово накажут как воровку и соучастницу сексуальных преступлений, если она разоблачит обман. В 1949 году Ласаль поехал в Даллас, где Салли пошла в школу и, в конце концов, поделилась своей тайной с более опытной подругой (как Лолита с Моной Даль). Та сказала ей, что Салли поступает дурно, посоветовала прекратить сексуальную связь с педофилом и сообщить о нем в полицию. После этого Ласаль увез девочку в Сан-Хосе (Калифорния), откуда она смогла дозвониться до сестры и попросила ее прислать за ней агентов ФБР. Ласаль был немедленно арестован; ему предъявили обвинение в нарушении федерального закона Манна (Mann Act), который запрещает перевозку женщин через границы штатов с аморальными целями (он упомянут в первой же главе второй части «Лолиты»), и отправили в Кэмден. Там он предстал перед судьей и неожиданно для всех признал себя полностью виновным. Журналистам показалось, что он «испытывает угрызения совести и напуган» («conscience stricken and in fright»). В результате дело не рассматривалось судом присяжных, а судья приговорил Ласаля к тюремному заключению на срок от 30 до 35 лет.
В сюжете второй части «Лолиты» нельзя не заметить целый ряд параллелей к истории Ласаля и Салли Хорнер. Гумберт принуждает Лолиту к сексуальным отношениям и отправляется с ней на автомобиле через весь американский континент, с востока на запад. Он выдает себя за ее отца, угрозами и шантажом заставляя девочку поддерживать эту ложь. Подобно Ласалю, Г. Г. терроризирует свою жертву, «вдалбливая ей», что в случае ареста ей «предложен будет выбор между несколькими обиталищами, в общем довольно между собой схожими; дисциплинарную школу, исправительное заведение, приют для беспризорных подростков…» [Амер II: 186]. Через год они надолго останавливаются в Бердслее, где Лолита ходит в школу; там она делится с более опытной подругой своей тайной и получает от нее какие-то важные советы, причем Гумберт подозревает, что Лолита, по наущению Моны Даль, собирается его «выдать полиции без того, чтобы самой понести кару» [Амер II: 251], как это удалось сделать Салли. После ужасной ссоры, когда повзрослевшая и поумневшая Лолита обвиняет Гумберта в том, что он «несколько раз пытался растлить ее» [Амер II: 252] еще в бытность жильцом у матери, она убегает из дома и кому-то звонит из телефонной будки – по версии Г. Г., Клэру Куильти – явно с просьбой о помощи, подобно тому, как Салли звонила сестре. Заявляя в последней главе романа, что он бы «приговорил себя к тридцати пяти годам тюрьмы за растление и оправдал бы себя в остальном» [Амер II: 375], Гумберт точно повторяет приговор, вынесенный Фрэнку Ласалю.
Кроме упоминания в главе 33 второй части, роман содержит несколько других отсылок к истории Ласаля и Салли Хорнер. Все они, за исключением одной, точечны и малозаметны. Так, в предисловии к «Исповеди Светлокожего Вдовца» Джон Рэй называет Г. Г. «ярким примером нравственной проказы» [Амер II: 13] (ср. в оригинале: «a shining example of moral leprosy» [AL: 5]), вторя словам кэмденского прокурора, обращенным к Ласалю на суде[568]. В самом начале главы 15 второй части Гумберт замечает, что он «не ахти как много» смыслит в механике [Амер II: 255] (в оригинале: «not very mechanically minded» [AL: 208]), в чем можно увидеть намек на профессию Ласаля. «Флорентийские ладони» и «флорентийские грудки» Лолиты вызывают ассоциацию не только с Ботичелли, но и с полным именем Салли – Флоренс.
В одном случае Набоков допускает анахронизм, заставляя своего героя цитировать и парафразировать газетные сообщения о деле Ласаля за три года до их появления. Объясняя Лолите, что получится, если она, «малолеточка, обвиненная в совращении взрослого под кровом добропорядочной гостиницы, обратилась бы в полицию с жалобой на то, что я тебя умыкнул и изнасиловал», Гумберт говорит ей:
Еще на днях мы с тобой читали в газете какую-то белиберду о каком-то нарушителе нравственности, который признался, что преступил закон, проведенный Манном, и перевез прехорошенькую девятилетнюю девочку из штата в штат с безнравственной целью, – не знаю, что он под этим подразумевал. Долорес, душка моя! Тебе не девять, а скоро тринадцать, и я бы не советовал тебе видеть в себе маленькую белую рабыню <…> Я твой отец, и я говорю человеческим языком, и я люблю тебя [Амер II: 186].
Ср. в оригинале:
Only the other day we read in the newspapers some bunkum about a middle-aged morals offender who pleaded guilty to the violation of the Mann Act and to transporting a nine-year-old girl across state lines for immoral purposes, whatever these are. Dolores darling! You are not nine but almost thirteen, and I would not advise you to consider yourself my cross-country slave… I am your father, and I am speaking English, and I love you [AL: 150].
Хотя Набоков изменяет возраст Салли, начало монолога, где упомянут закон Манна и педофил средних лет, признавший себя виновным, не оставляет сомнений в том, что он имеет в виду дело Ласаля, как оно освещалось в газетах в 1950 году. Однако два трудно переводимых выражения, «morals offender» («человек, совершивший преступление против нравственности») и «cross-country slave» («рабыня, провезенная через всю страну»), отсылают к другому источнику – к той самой газетной заметке, упомянутой Брайаном Бойдом, которую Набоков скопировал (с небольшими купюрами) на отдельной карточке. Она датируется не 1950, а 1952-м годом и сообщает о трагической гибели Салли Хорнер в автомобильной катастрофе:
20. VIII. 1952
Woodbine, N. J. – Sally Horner, 15-year-old Camden, N. J. girl who spent 21 months as the captive [for a middle-age morals offender a] few years ago, was killed in a highway mishap early Monday. <…> Sally vanished from her Camden home in 1948 and wasn’t heard from again until 1950 when she told a harrowing story of spending 21 months as the [cross-country slave] of Frank LaSalle, 52.
LaSalle, a mechanic, was arrested in San Jose, Cal. <…> he pleaded guilty to charges of kidnapping and was sentenced to 30 to 35 years in prison. He was branded a «moral leper» by the sentencing judge[569].
[Перевод: Вудбайн, Нью-Джерси. – Салли Хорнер, пятнадцатилетняя девочка из Кэмдена, штат Нью-Джерси, которая несколько лет назад провела 21 месяц в плену [у мужчины средних лет, совершившего преступление против нравственности], погибла в автомобильной аварии на шоссе в ночь на понедельник. <…> В 1948 году Салли исчезла из своего дома в Кэмдене, и о ней ничего не было известно вплоть до 1950 года, когда она поведала жуткую историю о том, как 21 месяц провела в роли [провезенной через всю страну рабыни] пятидесятидвухлетнего Фрэнка Ласаля.
Механик Ласаль был арестован в Сан-Хосе, штат Калифорния <…>. Он признал себя виновным в похищении девочки и был приговорен к тюремному заключению сроком на 30–35 лет. При вынесении приговора судья назвал его «морально прокаженным».]
Набоков вычеркнул чернилами как раз те слова, которые использованы в тексте первой главы второй части – видимо, для того чтобы их случайно не повторить. Любопытно, что в том варианте сообщения агентства Associated Press, который совпадает с набоковской выпиской, соответствующие выражения даны в более грубой форме: «sex offender» («сексуальный преступник») и «cross-country love slave» («рабыня любви, перевезенная через всю страну»).
Как кажется, замена (если только ее не сделали пуританские редакторы неизвестной нам газеты) свидетельствует о том, что Набоков с самого начала готовился использовать сообщение в романе и сразу подверг его редакторской правке. У верхнего края карточки Набоков сделал рабочие пометы «in Ench<anted> H<unters> revisited» («вторичное посещение Привала Зачарованных Охотников»), «seldom read papers» («редко читал газеты»), «in the Newspaper?» («в Газете?»), из которых следует, что первоначально он намеревался процитировать или упомянуть газетное сообщение о гибели Салли Хорнер в заключительном эпизоде главы 26 второй части «Лолиты», действие которого происходит, как можно понять, в августе 1952 года – то есть именно тогда, когда это сообщение появилось в печати. Заехав в город Брайсланд, где Гумберт впервые овладел Лолитой в отеле «Привал Зачарованных Охотников», он заходит в местную библиотеку и просматривает «черный, как гроб», переплетенный комплект «Брайсландского Вестника», называя его «фолиантом рока» [Амер II: 321]. В газете Гумберт безуспешно пытается найти собственную фотографию, «снимок, случайно запечатлевший [его] посторонний образ», «Портрет Неизвестного Изверга» «на темном <…> пути к ложу Лолиты» [Амер II: 321]. Таким «отражением» вполне могла бы оказаться случайно прочитанная заметка о безвременной смерти Салли Хорнер, чья судьба так похожа на судьбу Лолиты, хотя параллель с Ласалем вряд ли пришлась бы по душе Гумберту. Подобно Германну, герою «Отчаяния», который считает себя выше Пушкина и Достоевского, а на самом деле являет собой карикатуру на их безумных персонажей, Г. Г. хочет представить себя исключительной личностью, ровней Данте и Петрарке, Верлену и Эдгару По, и он не в состоянии признать родство с заурядным пожилым механиком. Недаром той же профессией он наделяет мужа Лолиты, простого парня, к которому относится с величайшим презрением.
Илл. 2. Выписка Набокова из неустановленной газеты
Переместив аллюзии на историю Салли Хорнер в самое начало второй части романа и заставив Гумберта прочитать о ней в газете сразу после похищения Лолиты, Набоков сделал ее важным (может быть, самым важным) ключом к роману, позволяющим понять, что утаивает хитроумный рассказчик. В каком-то смысле Гумберт проделывает со своими читателями то же, что и парикмахер в Касбиме, который, постригая его, «все болтал о каком-то своем сыне-бейсболисте»:
Время от времени он вытирал очки об мое покрывало или прерывал работу дряхло-стрекотавших ножниц, чтобы демонстрировать пожелтевшие газетные вырезки; я обращал на это так мало внимания, что меня просто потрясло, когда он наконец указал на обрамленную фотографию посреди старых посеревших бутылочек, и я понял, что изображенный на ней усатый молодой спортсмен вот уже тридцать лет как помер [Амер II: 262].
Предъявляя нам свои отредактированные «газетные вырезки», Гумберт явно не хочет, чтобы мы связали судьбу Лолиты с судьбой Салли Хорнер, но переклички между ними настолько сильны, что реальная история жизни и смерти девочки из Кэмдена начинает помимо его воли просвечивать сквозь изощренный вымысел. Для Набокова, как он писал в романе «Дар», одним из важнейших источников творческого воображения является «пронзительная жалость» —
к жестянке на пустыре, к затоптанной в грязь папиросной картинке из серии «национальные костюмы», к случайному бедному слову, которое повторяет добрый, слабый, любящий человек, получивший зря нагоняй, – ко всему сору жизни, который путем мгновенной алхимической перегонки, королевского опыта, становится чем-то драгоценным и вечным [IV: 344].
Обманутая, поруганная, превращенная в «сексуальную рабыню», лишенная детства Салли должна была вызвать у него подобную жалость, и он подверг ее жизнь, оказавшуюся столь несчастной и столь короткой, «алхимической перегонке» в своем романе. В некотором смысле Набокову удалось вызволить Салли из небытия, а она, в свою очередь, помогает нам распознать в велеречивом и начитанном рассказчике второго Ласаля.