В наши дни розовый, как и другие цвета, обладает амбивалентной символикой – есть хороший розовый и плохой розовый, как есть хороший и плохой красный или хороший и плохой черный. Но если у других цветов позитивных и негативных аспектов примерно поровну, то у розового, по крайней мере в Европе, негативных, по-видимому, больше. Результаты опросов общественного мнения за последние сто лет показывают: розовый – нелюбимый цвет.
Когда широкому и показательному кругу респондентов задают вопрос: «Какой ваш любимый цвет?» – почти никто не называет розовый. Зато, когда спрашивают про самый нелюбимый цвет, он оказывается в тройке лидеров вместе с фиолетовым и светло-коричневым[114]. Для историка самое любопытное в этих опросах – к которым, понятно, всегда следует относиться с осторожностью, – то, что в течение десятилетий результаты не меняются: с тех пор как они начали проводиться, то есть с 1880-х годов, список любимых цветов всегда возглавляет синий, уверенно опережая зеленый и красный; а в хвосте всегда оказываются розовый, фиолетовый и коричневый. Мало того что результаты не меняются со временем, они почти одинаковые на всей территории Европы, от Ирландии до Польши и от Греции до Норвегии. На перечень любимых и нелюбимых цветов не влияют, судя по всему, ни климат, ни история, ни религия, ни культурные традиции, ни тем более политические режимы или уровень экономического развития. Синий – повсеместно любим, розовый – повсеместно отвергается.
Еще более удивительно, что одни и те же предпочтения выявлены у мужчин и у женщин, у представителей разных слоев общества и родов профессиональной деятельности, а также у лиц разных возрастных групп. Только в ответах маленьких детей бывает некоторый разброс: иногда они предпочитают синему красный, а у девочек наблюдается склонность к розовому. Зато в своем отвращении к фиолетовому мальчики и девочки единодушны: кто-то из них даже считает, что этот цвет приносит несчастье[115].
Таковы результаты опросов в Европе и во всем западном мире. В других регионах они иные. В Японии перечень любимых цветов открывают белый, черный и красный, а сразу за ними, опережая синий, на четвертом месте неожиданно оказывается розовый. Та же картина в Китае: вот уже два десятка лет розовый здесь в почете, по крайней мере у женщин и девушек[116]. В других культурах Азии и в Африке параметры, по которым определяется цвет, могут настолько отличаться от европейских, что проводить там подобные опросы затруднительно. Например, в африканских социумах к югу от Сахары, если речь заходит о том или ином цвете, важнее знать, сухой это цвет или влажный, мягкий или жесткий, гладкий или шершавый, матовый или блестящий, чем то, к какой цветовой гамме он относится: красной, синей, зеленой или желтой. Цвет там не существует сам по себе, как некоторая абстракция, отделимая от своего материального носителя. Вот почему все опросы «на западный манер» о любимых и нелюбимых цветах, по сути, не имеют смысла: они слишком этноцентричны как по своему подходу, так и по методам и задачам[117].
Поэтому давайте останемся в Европе. Почему розовый цвет в наши дни здесь так непопулярен? Причин, конечно, несколько, но есть одна негативная ассоциация, которую он вызывает очень часто, по крайней мере если верить данным все тех же социологических опросов: это безвкусица или даже вульгарность[118].
Розовый не слишком часто встречается в природе и повседневной жизни, поэтому, когда его выбирают, особенно в одежде, он диссонирует с окружающими цветами и уже одним этим привлекает к себе внимание. А ведь, нравится нам это или нет, но желание выделиться в глазах большинства до сих пор воспринимается как проявление тщеславия, неприличия, аморальности или просто нелепости. Зачем привлекать к себе внимание? Зачем отличаться от других? Такие замашки вносят смуту в размеренную жизнь общества. Когда дело касается цветов, то сколько бы все на свете стратегии маркетинга ни пытались провозглашать обратное, сколько бы массмедиа, кутюрье и рекламщики ни уговаривали нас менять, пересматривать, обновлять традиционные цветовые гаммы с их оттенками, значительная часть населения – если не большинство – в повседневной жизни хочет выглядеть «как все» или даже «как обычно». Говорить, что это не так, – значит отрицать очевидное.
Другая причина неприятия розового, возможно, связана с тем, что мы говорили по поводу куклы Барби: избыток розового – это дискредитация розового, как в случае с этой игрушкой (или, скорее, с тем, что лишь считается игрушкой), которая когда-то вызывала симпатию, а теперь кажется вульгарной.
До недавнего времени в европейской индустрии моды и красоты считалось, что белокурая молодая женщина не должна одеваться в розовое: это признак безвкусицы. А Барби – блондинка, и при этом частично одета в розовое! (Сегодня у ревнителей хорошего вкуса другая мишень: они сурово осуждают все, что приходит к нам из Китая, – броские цвета, вульгарный декор, дешевые материалы.)
Все эти оценки, конечно же, субъективны, и, вероятно вызовут возмущение у читателей и читательниц, которые любят розовый цвет. Пусть они меня простят: я только цитирую результаты опросов общественного мнения, это вовсе не значит, что я разделяю точку зрения респондентов. Тем более что существуют и более обоснованные причины нелюбви к розовому.
Одна из этих причин связана с тяжелой исторической памятью: нацистская система концлагерей использовала розовый цвет, чтобы дискриминировать мужчин, подозреваемых в гомосексуальности, заставляя их носить на одежде большой розовый треугольник (rosa Winkel)[119]. Не так давно некоторые сообщества сознательно переосмыслили этот знак, превратив розовый треугольник в символ идентичности – чтобы память о преследованиях и депортациях 1930–1940-х годов не была забыта[120].
Есть и другая причина: во многих случаях была отмечена хоть и косвенная, хоть и не бросающаяся в глаза, но неопровержимая связь между розовым цветом и развратом, порнографией и даже педофилией. Без сомнения, именно это обстоятельство в наше время больше всего повредило розовому. В Европе этот цвет вызывает ассоциации не только с кожей и плотью, но также и с наготой, особенно женской наготой, с плотской любовью и сексуальной коммерцией.
Во французском языке с очень давних пор отмечали анаграмматическое сходство между rose (роза) и Éros (бог любви), которое изначально относилось лишь к цветку, но с конца XVIII века распространилось и на цвет. Игра слов может быть целомудренной и поэтичной, навевать лишь чувства или желания – но может быть и более откровенной, чувственной, даже непристойной.
Начиная с 1860–1880-х годов розовый цвет приобретает ярко выраженный сексуальный, а то и порнографический характер. В эти годы словосочетание «розовая литература» не имеет никакого отношения к книгам для маленьких девочек; совсем наоборот: если они становятся персонажами такой литературы, то изображаются в чудовищных сценах, где порнография сочетается с педофилией. Вторая половина XX века продолжит эту бесславную традицию – появятся «розовые балеты»[121], «розовая переписка»[122], «розовый Minitel»[123]: все эти словосочетания и обозначаемые ими практики весьма сомнительны и, к сожалению, не делают чести розовому цвету[124].
Что касается связи розового с похотью или сексуальностью, то, вероятно, свою роль здесь сыграла и свинья – пусть и позднюю, но решающую. В Новое время бедное животное, которому уже Библия и средневековые христианские авторы приписывали многочисленные пороки (нечистоплотность, прожорливость, глупость, кощунство), обвинили еще и в разврате. Впрочем, до свиньи это же обвинение предъявляли козлу, ослу, обезьяне, но чаще всего – собаке. Долгие столетия, от Античности и до начала Нового времени, самым похотливым и грязным представителем фауны считается отнюдь не свинья, а собака, с точки зрения народов Средиземноморья – нечистое животное, чье сексуальное поведение всюду находили ужасающим. Причем особенно похотливой считалась сука (а вовсе не самка свиньи). Как и волчица, она долго была символом проституции и разврата[125].
Чтобы хряк стал «свиньей» в сексуальном смысле, чтобы в придачу ко всем остальным приписываемым ему порокам его обвинили еще и в похотливости и прелюбодеянии, придется ждать позднего Средневековья или даже раннего Нового времени; к этому моменту завершится процесс реабилитации собаки, и в европейских социумах она навсегда превратится в верного друга и спутника человека. Но для этого собаке нужно будет избавиться от репутации сексуально грязного и омерзительного животного, которая тянулась за ней со времен Античности. Перенос этой символики с собаки на свинью происходил постепенно, между XV и XVII веками. В реальности сексуальное поведение свиньи не имеет никаких «грязных» и отталкивающих особенностей, но именно она стала олицетворением похоти и распутства[126]. Шло время, и постепенно всех мужчин, которые заводили циничные разговоры, были замечены в непристойном поведении или приставали к женщинам, начали называть «свиньями». А еще о них говорили, что они предаются свинству («cochonneries») – во французском языке это слово приобрело сексуальный оттенок лишь в XVIII веке (прежде оно обозначало просто «разводить свиней»). Между тем, когда в период с 1780 по 1840 год окраска европейских свиней постепенно перестала быть черной, бурой или пятнистой и стала более или менее розовой – в результате скрещивания с азиатскими породами, – этот последний оттенок тоже стал, как и само животное, ассоциироваться с пороком сладострастия и всем, что касается распутства.
Сексуальная коннотация розового отчасти сохранилась до наших дней, и свинья, пусть и не по своей вине, в какой-то мере причастна к этому. Спаривание этого животного не сопровождается чем-то особенно грязным; напротив, поведение собак в этих ситуациях с человеческой точки зрения кажется куда более отвратительным. Именно поэтому выражение вроде «старый развратник» (фр. vieux cochon, досл. «старая свинья») представляется неуместным – по крайней мере, с точки зрения историка. А современный феминистский лозунг «Balance ton porc» («Выведи свою свинью на чистую воду» – буквально: «Сдай своего хряка») тоже кажется не вполне удачным: точнее было бы сказать «Balance ton chien» («Сдай своего кобеля»). Это было бы ближе к действительному поведению этих двух животных – и, возможно, избавило бы розовый цвет от ассоциаций с распущенностью и порнографией, которые к нему слишком часто прилепляются[127].