Розовый – амбивалентный цвет, и сейчас будет уместно рассмотреть его положительные аспекты. Их не так много. Первое, что приходит в голову, – это уже упоминавшаяся связь розового с телом, кожей и наготой. Несмотря на только что сказанное, не все телесное в розовом имеет сексуальный подтекст: в нем есть и красота, и нежность, и гигиена, и чистота – и эти аспекты отнюдь не менее значимы, чем эротика или похоть.
Мы уже вели речь о румянах, косметике и женском белье. К этому стоит добавить все, что связано с туалетом женщины, начиная с мыла. Его состав почти не менялся с XIII века, когда растительное масло заменило традиционные животные жиры, и до эпохи романтизма, когда химия соды и щелочей достигла значительных успехов и куски мыла стали разнообразными по форме, аромату и цвету, причем это разнообразие было доступно не только самой состоятельной клиентуре, но также и тем, кого мы сейчас назвали бы представителями средних классов.
Начиная с 1830-х годов мыло для личной гигиены перестало быть беловатым, сероватым или цвета овечьей шерсти: оно окрасилось в пастельные тона. И среди этих тонов господствует розовый, особенно у маленьких, изящных кусочков, предназначенных для женщин. Не все они пахнут цветами, но цена у всех остается высокой, потому что с производителей берут большие налоги. Постепенно розовый становится цветом, ассоциируемым с гигиеной и чистотой, поскольку то, что верно для мыла, распространяется и на другие принадлежности женского туалета – полотенца и перчатки для мытья, а иногда и на щетки, умывальники, биде и всю категорию предметов, связанных с интимной сферой.
Сегодня мыло и туалетное мыло уже не считаются предметами роскоши, и те его разновидности, что имеют розовый или пастельный оттенок, зачастую воспринимаются как более обыденные, чем белые. Так качается маятник в истории цветов: то, что раньше было дорогим и изысканным, утрачивает этот статус и модные коды либо переворачиваются, либо возвращаются к прошлому.
Что касается связи розового цвета с чистотой, ту же тенденцию можно проследить на примере туалетной бумаги. Когда она только появилась, придя на смену газетной, она была толстой, жесткой и неопределенного цвета – что-то среднее между бежевым, коричневым и серым. Затем появились более тонкие и мягкие листы пастельных цветов – чаще всего розовые, не в рулонах, а в пачках. В 1950-х и даже 1960-х годах розовая туалетная бумага считается более изысканной, чем обычная, которая оставалась грязновато-бежевой. Розовая бумага и стоила дороже. Со временем и розовый стал обыденным, уступив место другим расцветкам – нежно-голубой, светло-зеленой, бледно-желтой, сиреневой. Эти цвета тоже стали повседневными, даже вульгарными, и постепенно произошел возврат к белому.
Сегодня признаком утонченности этого обыденного предмета стала не окраска (белый стал нормой), а толщина, мягкость, прочность и экологичность. Белый сегодня, как и прежде, считается гигиеничнее розового – якобы он лучше удаляет либо отталкивает грязь, о каких бы предметах обихода ни шла речь – о мыле, умывальнике, ванне, полотенцах, перчатках для мытья или туалетной бумаге. Полвека назад, в 1970-х годах (как их иногда называют, «годы вульгарности») было иначе: многие выбирали для своей ванной комнаты именно розовый.
Розовый был востребован и в других пространствах, связанных с уходом за женским телом: в парикмахерских, маникюрных салонах, магазинах парфюмерии, спа-центрах и так далее. Мастерицы и клиентки в этих заведениях надевали розовые халаты, чтобы защитить себя от грязи, а заодно подчеркнуть свою женственность (некоторые из них носили розовые халатики, пусть и не такие шикарные, еще в школе, чтобы отличаться от мальчиков, всегда носивших синее либо серое). Здесь снова проявляется связь розового с телом и гигиеной.
Этот «гигиенический» розовый часто встречается и в других предметах обихода, напрямую контактирующих с кожей для чистоты, ухода или здоровья – лейкопластыри, медицинские бинты, компрессы. Впрочем, в наши дни в этой сфере, как и во многих других, розовый по прихоти моды уступает место белому.
Гигиенический или медицинский розовый взаимодействует не только с кожей, но и, как ни странно, с полостью рта. Зубная паста или крем для десен часто бывают этого цвета; а основания для искусственных зубов всегда делаются из розового пластика, чтобы сливаться с цветом нёба и челюстей. Хотя этот розовый цвет опор для зубных протезов выглядит скорее пугающе, чем привлекательно. Пожалуй, имеет смысл его скрывать, а не демонстрировать. Тем более что поправлять опоры для протезов, вынимать их и вообще выставлять напоказ считается неприличным. Даже те, кто их рекламирует, вынуждены при этом прибегать к разным уловкам.
Любопытна в этом отношении реклама средства для чистки зубных протезов, которую несколько лет назад показывали по французскому телевидению. На экране появлялся большой прозрачный стакан, наполненный жидкостью, куда чья-то рука бросала две белые шипучие таблетки: от них начинали расходиться пузырьки. Затем та же рука опускала в стакан съемный протез, который нужно было почистить. Но не само изделие устрашающего «зубопротезно-розового» цвета, а слово «ПРОТЕЗ», написанное большими синими буквами, приклеенными друг к другу, как будто это был фрагмент вставной челюсти с зубами. Надо же: оказывается, зубной протез нельзя показывать по телевидению – это слишком интимно, это неприлично, это вызывает отвращение. Любые ужасы могут появиться на экране, а вставная челюсть – нет. Ее необходимо называть не своим обыденным именем – dentier («зубной протез») – словом столь же табуированным, как и сам предмет, который оно обозначает, а эвфемизмом, принятым в стоматологических кабинетах и профессиональной литературе: appareil («аппарат»), обычно сопровождаемым уточняющим прилагательным dentaire («зубной»). Но и это прилагательное здесь оказалось опущено – вероятно, потому что оно слишком явно напоминало злополучное слово dentier. Получается довольно сложная система табу, каждое из которых требует обходного пути. Другая интересная деталь: для показа этого деликатного сюжета рекламщики заменили ярко-розовый цвет на нейтральный, всеми любимый синий. И не просто синий, а небесно-голубой: приятный оттенок, которой вызывает ассоциации с покоем, тишиной, безмятежностью. Розовые буквы стали бы слишком болезненным напоминанием о реальном цвете протеза и о его функции – заменять отсутствующие зубы. Такой розовый цвет лучше убрать с глаз долой[128].
Совсем другое дело сладости и лакомства, которые мы тоже отправляем в рот. Их много, таких нежных, сладких, и они всегда доставляют нам удовольствие. У некоторых из них очень давняя история – например, у драже и зефира[129]. И те и другие до того, как стать сладостями (в XVI веке), были лекарствами, до того, как стать розовыми (в XVIII веке) были белыми. Их преподносили по случаю торжеств – сначала свадеб, потом крестин, – прежде чем они превратились в повседневные сладости. Жевательная резинка, появившаяся в Соединенных Штатах в 1871 году, – конечно, гораздо более позднее изобретение, но и она прошла тот же путь: долгое время была только розовой и чуть сладковатой, а затем приобрела разнообразные беловатые или зеленоватые оттенки, удачно сочетавшиеся с ее мятным вкусом.
К списку конфет и других сладостей следует еще добавить торты и пирожные: их тоже покрывают розовым кремом или глазурью, чтобы они были соблазнительными, притягивали взгляд, обещали нежный, сладкий вкус, чтобы у покупателя потекли слюнки и он решился взять из вазы пригоршню разноцветных леденцов, в первую очередь розовых, особенно если покупатель – ребенок. Это еще не счастье, но что-то очень похожее. В наши дни люди часто путают удовольствие со счастьем, и розовый стал цветом обоих.
В совсем другой области жизни существует еще один современный аспект розового, который можно считать позитивным, во всяком случае, для той части общества, которая любит все, что кажется современным, новым, оригинальным: это розовый цвет креативности. Вначале речь шла скорее о вызывающем цвете, который должен был привлечь внимание, преодолеть устоявшиеся привычки или условности, внести новизну, шокировать, а главное, заставить людей говорить о вас. В 1930-х годах модельер Эльза Скиапарелли, близкая к кругу сюрреалистов, выпускает линию одежды цвета фуксии, ослепительно яркого и насыщенного оттенка розового, и духи в футляре того же цвета, флакон для которых выполнен в виде бюста обнаженной и соблазнительной женщины. Вся эта линия получила название «Shocking pink» («Шокирующий розовый») и вызвала скандал[130]. Не столько из-за обнаженного женского бюста, сколько из-за неподобающего использования розового. Здесь больше не было места мягкости, обаянию или утонченности: на сцену вышел розовый как нарочито агрессивный и кричащий цвет.
После Второй мировой войны создатели моды (или те, кто считает себя таковыми) будут снова и снова предлагать этот цвет, но выразительности и оригинальности у него заметно поубавится, и в итоге он почти что превратится в китч. Это эпоха, в которую Мэрилин Монро, более блондинка, чем когда-либо, позирует фотографу в розовом платье и в розовом купальнике, эпоха, когда другая звезда кино или телевидения разъезжает в розовом «роллс-ройсе» или «кадиллаке», когда на матчах по футболу, а затем и по регби судьи все чаще начинают выходить на поле не в традиционных черных майках, а в желтых или розовых, потому что так их лучше видно по телевизору (но их авторитет из-за этого снижается). Немного позже на тех же спортивных полях появляются команды, выступающие в розовой форме – яркой, «кислотной», иногда с белыми, синими, зелеными или черными полосками, в которой они больше похожи на шоуменов, чем на спортсменов. Розовый цвет все превращает в представление. Последний удар наносит поп-арт, превращая этот нарочито вызывающий розовый в своего рода программное заявление, призванное раскрасить жизнь. Поп-арт тоже использует розовый вопреки ожиданиям и с удовольствием выводит на сцену розовых драконов и акул, розовые молотки и трубы, а порой – вдвойне провокационно – даже розовые сердечки и цветочки![131] Но поп-арт появится позже; а все, что до войны в этой тенденции могло быть новаторского, оригинального или скандального, станет банальным и выхолощенным к концу 1960-х.
В завершение – об игровой, почти шутливой стороне современной любви к розовому. Этот феномен, несомненно, заслуживает внимания: в отличие от многих инфантильных или эксцентричных выдумок, претендующих на художественную ценность, он оказался устойчив во времени. Его эмблема – вымышленный персонаж, с момента появления снискавший всеобщую любовь: Розовая пантера. По правде говоря, этот хищник больше похож на пуму или ягуара, или просто на большую кошку, чем на настоящую пантеру. Но не надо забывать, что это нарисованная, анимационная пантера: у нее удлиненные пропорции, очень худые ноги, четырехпалые лапы, глаза, смещенные к верхней части черепа. Тело у нее целиком розовое, живот, морда и уши изнутри чуть светлее всего остального. Это существо впервые появляется в 1963 году в титрах детективной комедии Блейка Эдвардса «Розовая пантера» – так назывался знаменитый украденный драгоценный камень, который разыскивает неутомимый инспектор Клузо. Пантера имела оглушительный успех, она стала героиней множества короткометражек, позже телесериалов, комиксов, видеоигр и всевозможных продуктов с использованием ее образа[132]. В фильме каждое ее появление сопровождается короткой музыкальной темой всего из нескольких нот; эта мелодия, как и сама пантера, стала эмблемой некоторой людической абсурдности, присущей нашим современным обществам. Написал ее Генри Манчини, знаменитый автор музыки для кино. Обаятельная пантера, невозмутимая, флегматичная, немая, жестами и походкой наводящая на мысль скорее о пантомиме, чем о драматическом действии, сделала для популярности розового больше, чем мерчандайзинг товаров, предлагаемых маленьким девочкам, или чудачества поп-арта. Доверим ей завершить историю этого особого цвета – одновременно сдержанного и буйного, романтичного и эксцентричного, обожаемого одними и отвергаемого другими.