Тасс где-то на склоне горы Му, она не знает, на какой высоте. Когда она начала восхождение со своим братом, вершина горы возвышалась на фоне чистого неба, а море за спиной казалось темно-синей твердой плотью. Тасс оборачивалась на узкой тропе, чтобы полюбоваться побережьем, розовыми домиками, которые становились все меньше, словно нарисованным движением машин между деревьями. Но по мере восхождения небо становилось молочно-белым. Теперь долины внизу тонут в плотных облаках. Тасс не различает больше моря, тем более домов. Она потеряла из виду и брата, его поглотил девственный лес на вершине, а сама она еще среди горных кустарников, под серым слепящим солнцем.

Джу поднимается в горы бегом, его собака за ним. Обычно он уходит на рассвете и возвращается к обеду детей. Сегодня он согласился немного задержаться с восхождением, чтобы Тасс могла поспать, но не позже 9 часов. Скоро лето, сказал он, прохлада теперь – лишь иллюзия, мы обгорим на солнце. Из-за медлительности сестры он занервничал с первых же метров. Он ни в чем ее не упрекал, только подпрыгивал на месте, но пес проявил меньше понимания. Он нетерпеливо повизгивал, глядя на вершину с такой раздражающей настойчивостью, что Тасс в конце концов сказала им: идите, встретимся у самолета. По ту сторону мшистого леса находится остов американского бомбардировщика, разбившегося во Вторую мировую войну. Его растерзанный каркас кажется на удивление новым, несмотря на папоротники, проросшие из зияющих отверстий. Когда Тасс и ее брат впервые поднялись на гору Му, они были еще детьми и шествие возглавлял отец. Перед остовом двое мелких решили, что катастрофа произошла недавно, убежденные, что они первыми обнаружили драму. Отец позволил им поискать следы летчика несколько долгих минут, после чего сказал, что, по его мнению, самолет упал в начале 1940-х годов. В ту пору Тасс с братом отлично ладили, мать прозвала их Сатана и Дьяболо. Никогда ни в каком походе Джу не оставил бы ее далеко позади. А потом произошло то, что всегда: дети вырастают. Джу, на четыре года старше Тасс, влетел на большой скорости в мир отрочества, и все – и тело, и настроение мальчугана изменились. Смерть отца разлучила их окончательно. Джу был уже достаточно взрослым, чтобы его печаль приняла неприятные формы: отказ есть, мрачные музыкальные и кинематографические вкусы, агрессивное поведение в коллеже. Тасс еще плакала, как маленькая девочка. Именно ее мать и почти весь свет утешали, просто потому, что так было легче. За Джу тревожились, но никто не знал, что делать с этой тревогой, никому, к примеру, не пришло в голову приласкать его.

Тасс уже прошла половину пути, она на высоте 850 метров. Она, конечно, неспособна оценить расстояние на глазок, тем более что земли ей не видно под слоем облаков, но она стоит перед могилой, сложенной из камней и полинявших от дождя кусков ткани, которую узнает. Правда, ей невдомек – могила это или алтарь, но на маленькой овальной табличке написано неуклюжим почерком, что здесь погиб Максим, сын вождя Марка, в 1944, в возрасте пятнадцати лет.

В этом походе есть что-то очень канакское, думает Тасс, встав перед захоронением (если это захоронение): пространство несет время, время есть пейзаж. Здесь кому-то было пятнадцать лет, здесь была последняя минута настоящего времени подростка по имени Максим, и эта последняя минута, зависшая где-то в 1944 году, более насущна, чем размытое настоящее Тасс в 2022-м. У могилы ее вдруг затягивает в 1944 год, это она существует в чужом времени. То же самое перед остовом самолета чуть дальше. 1942-й, 1944-й, эти годы не затеряны в прошлом. Они здесь, перемешанные с землей и растениями.

Тасс продолжает подниматься, склон становится круче. Она цепляется за кусты, которых все больше, подтягивается, шажок за шажком, и запахи растительных соков и смятых листьев пропитывают ее пальцы, короткие вспышки боли от шипов, капелька крови, быстро слизанная с подушечки указательного пальца. Тропа стала почти вертикальным желобом, Тасс кряхтит. Долго так не быть может. Она пристраивает ноги куда получается, в щели, на выступы, иногда из-под них катятся камни, и, чтобы не упасть, у нее остается только хватка рук. Ну вот, удалось подтянуться до конца, земля вновь становится ровной, и она входит в мшистый лес.

Здесь прохладно и сыро, все, кажется, окутано росой и туманом с юрского периода. Тасс идет между араукариями, их великолепные высокие силуэты выделяются на фоне белых облаков. Ее ноги ступают по слоям разложившегося чернозема, обходя громадные корни. Все, за что она хватается, когда снова надо подниматься, обдает ее брызгами, зеленое, бурое, липкое. Пейзаж полон древних выделений, которые тычутся ей в ладони, мажут пальцы, испуская сладковатый аромат. Она определяет путь Джу по порванной паутине, которая свисает с веток липкими кружевами, грубо потревоженная туристами в ее медленном плетении. Слышится хлопанье огромных крыльев. Это, должно быть, крылан, но он улетает прежде, чем Тасс успевает его разглядеть. Жаль, они стали редки.

Прежде чем умереть так глупо (никто не умирает умно, но некоторые, Тасс в это верит, умирают по злобе, а не по глупости), ведя машину без ремня безопасности, отец рассказывал снова и снова обо всем, что составляло Большую землю, как будто решил исчерпать каждый квадратный сантиметр территории своими словами. Тасс уже тогда чувствовала, что он говорил не для нее и не для Джу, но для их матери: женщины из метрополии, на которой женился и боялся, что ей будет тесно на его острове. Он говорил, чтобы добавить слова-двойники ко всему, что Паскаль могла видеть, рисовал гигантские тени своими объяснениями. Он называл растения, животных, насекомых, связывал скалы с анекдотами, вершины гор со сказками, русла рек с обещаниями рыбалки и жарева. Это была восторженная и неуклюжая литания – Тасс знает, так в этом и не признавшись, что нашла бы ее невыносимой, проживи отец достаточно, чтобы она услышала все это в отрочестве. Наверно, смерть сохранила за ним таинственное очарование, как у ночных цветов. Это смерть вбила слова отца так глубоко в серое вещество ее мозга, что Тасс не может их забыть. Паскаль не запомнила бормотания мужа. Она различает растения по цвету, не знает имен птиц. Но для Тасс слова продолжают звучать внутри, в путанице сердца изумрудных мхов и в роковых лепестках хищных цветов. Они говорятся с интонациями отца, кальдошским акцентом и пахнут крупинками табака.

Все кишит вокруг нее, она видит, как жизнь кипит и забивается в малейшие щелочки. Все кишит, и первые путешественники, как и местные жители, могли подумать, что каледонский архипелаг был на свой манер – хотя и не столь впечатляющий, как Полинезийский,– рогом изобилия, из которого можно черпать снова и снова. Быть может, канаки-то знали про неспешность вещей, но может быть, и нет: они тоже черпали из рога изобилия, тем свободнее, что их было мало, а территория огромна.

Когда отец рассказывал про жизнь на Большой земле, она казалась неисчерпаемой. Тасс убеждена, что он бы не перенес, обнаружив ее такой уязвимой, на грани, под угрозой угасания. Медлительность, необходимая экосистеме, проявилась только недавно, она долго не показывалась, или, может быть, люди долго ее не понимали:

чтобы черепаха достигла половой зрелости, ей нужно тридцать или тридцать пять лет,

чтобы заново вырос лес, эти леса, которые могут расти на почвах, насыщенных железом и тяжелыми металлами, нужно семьсот пятьдесят лет,

чтобы вид эволюционировал так, чтобы защищаться от хищников, нужно столько времени, что никто не сможет толком его оценить. Когда высадились европейцы, они оставляли животных там и сям, с той или иной целью, они выпускали их с кораблей, не замечая этого, а может, зверюшки приплыли, спрятавшись незамеченными в их багаже или в бочках. Животные размножились и нападают на эндемичную фауну, которая не может достаточно быстро научиться защищаться или убегать.

Кагу, например, эмблема Каледонии,– большая нелетающая птица. Вначале этот вид умел летать, а потом разучился, потому что не было хищников и он мог спокойно оставаться на земле в поисках червей, которыми кормится. В отличие от киви он сохранил крылья, большие серо-белые крылья, украшенные черной полосой, но у него больше нет грудных мышц, достаточно сильных, чтобы ими двигать, да и костяк уменьшился, грудная кость совсем никудышная. Когда европейцы завезли на остров собак и кошек, кагу не смог снова научиться летать. Вид достиг формы, приспособленной к жизни, а жизни ему не стало. Как вернуться к прошлому?

Вороний медосос, разновидность черного ворона с красной полосой вокруг глаз, много лет балансирует на грани исчезновения. Вид был частично истреблен черными и серыми крысами с европейских кораблей почти два века назад, а сами люди принесли на себе блох, которым остров обязан эпидемиями чумы, поражавшими его до 1940-х годов. Болезни нападают с кораблей. Люди сумели пережить чуму, а птице затруднительно пережить крыс.

Для десятков видов проблемой стал сам человек, его внедрение в слишком больших количествах, он охотится и рыбачит, не зная меры и конца, грубо оккупирует пляжи, потрошит землю.

И они начали исчезать: крылан с большими крыльями, спавший в тени баньянов, кагу, который не умеет летать и лает как собака, австралийская крачка, что гнездится прямо на песке пляжей, голубая метла с маленькими и пузатыми цветочками. Слова отца Тасс об изобилии парят над островом, который неуклонно пустеет.

А Джу так далеко впереди, Тасс даже впору подумать, что она единственный человек на горе, последний, никому не нужный экземпляр.

Лучше бы позавтракала с Лори. С ней, по крайней мере, она могла бы поговорить о своей проблеме. Селестен и Пенелопа опять перестали ходить на занятия с начала недели. Как и в первый раз, они не предупредили никого из администрации, и никто из товарищей тоже не знает, где они. Но есть разница – на этот раз Тасс боится, что только она одна располагает важной информацией. Она никому не сказала о животике Пенелопы, который заметила из машины. Даже Лори. Она спрашивает себя, связано ли отсутствие близнецов с этой возможной беременностью, не надо ли было упомянуть о ней медсестре, социальной помощнице, месье Эмманюэлю. Но это не ее тайна, не ее тело, не ее жизнь. Она не чувствует себя вправе располагать ими по своему усмотрению. Несколько раз она под разными предлогами задерживала Пенелопу после урока. Каждый раз пыталась намеками дать понять, что она здесь, что она готова помочь. Ученица не открылась в ответ. Селестен ждал в коридоре. Пенелопа что-то бурчала и выходила к брату. Они шли, тесно прижавшись друг к другу, по коридору в другой класс. Тасс думала, что в этом дуэте нет места для взрослой, пусть даже с добрыми намерениями.

Они не одни не ходят в класс в это время года. Еще несколько учеников бросили, как и в предыдущие годы, перед самыми большими каникулами. Но они в другом положении: для них все уже свершилось, к добру или к худу. Едва дождавшись последнего классного совета, последнего заполненного бюллетеня, они исчезают. Звонки родителям редко что-то дают. Их как будто вернули назад к дикой жизни, и новая поимка представляется невозможной. В заросшем мхом лесу сегодня утром до Тасс лучше доходит: здесь есть пейзажи, которые делают абсурдной саму идею школьного обучения. Так что, когда наступает лето, подростков, сорвавших с себя этикетку учеников, отпускают, разводят руками, пусть все течет как течет. Тасс смутно помнит летние месяцы, когда она сама могла забыть, что существуют школы. Она была еще совсем маленькой, отец был жив, и их семья жила близ Бурая, в ста шестидесяти километрах к северу от Нумеа. Она задается вопросом, помнит ли Джу их месяцы на побережье, их обожженные солнцем игры и непокорность любым испытаниям. Они никогда об этом не говорят – иногда кажется, что то время, когда семья жила в джунглях, те пять лет, предшествовавших смерти отца, стерлись из памяти троих оставшихся в живых. Этот поход с братом довольно хорошо иллюстрирует их отношения, думает Тасс: он сбежал от досягаемости вопросов. Каковы бы ни были воспоминания, которые он, будучи на четыре года старше Тасс, может иметь, он ими не поделится. Эта мысль возвращает ее к Селестену и Пенелопе, такой крепкой паре брат – сестра. Она спрашивает себя, разделят ли и их годы, обязательно ли все отдаляется от всего и во всех направлениях сразу. Она пытается представить себе, где они могут быть. Не верится, что этих ребят попросту поглотило лето, они серьезные ученики, их высокий уровень поддерживается явными и, может быть, даже дорого им обходящимися усилиями. Тасс не верит, что они решили сократить учебный год. Что же такое могло случиться, что – в их жизни, и так протекавшей в тайне с начала занятий,– вдруг стало препятствием лицею?

Лай собаки выводит ее из задумчивости. Джу, должно быть, уже повернул назад, ему надоело ждать у остова самолета.

НВБ и ДоУс идут впереди между деревьями, первая – маленькими шажками, потому что у нее большие ноги, вторая, наоборот, широко шагает. За ними Ручей, резвый – другого слова не подберешь. На нем шорты из грубого полотна с ушитыми краями, возможно, женские или мужская одежда 1980-х, когда мужчины носили плавки и мини-шортики. Между шортами и дорожными ботинками мускулы его смуглых ног такие округлые, что могут на первый взгляд показаться пухлыми, но нет, это сильные ноги, вылепленные годами прыжков – надо прыгать высоко, чтобы забивать в корзину. Когда он не рвет с деревьев листья, чтобы растереть их между пальцами, когда не ищет силуэты животных в облаках, Ручей скорее подпрыгивает, чем идет, и без труда наверстывает отставание.

Они никогда не покидали Нумеа все втроем. По молчаливому соглашению между ними один из глав группы всегда находится на территории. Но сегодня другое дело. Им нужно найти место вне города, убежище. Они связались с людьми, которые сотрудничали с ними в последние годы, и одна из сестер сказала им о хижине в лесу, которой больше не пользуются. Это были охотничьи угодья, но в ветвях этих деревьев больше не на кого охотиться. Плодовые голуби улетели, сказала она.

Постройка одновременно грандиозная и безобразная, возвышающееся нагромождение листового железа, дерева и цемента среди зелени. В нескольких метрах от хижины еще сохранились следы очага, который складывали годами на том же месте, пока камни не стали похожи на базальтовые глыбы, черные и блестящие. Внутри ничего нет, кроме перегородок, разделяющих помещение. ДоУс говорит, что надо будет принести матрасы и постель, ледник и бутылки. Если поблизости есть ручеек и они смогут ходить за водой, то сойдет.

– Нет,– говорит НВБ,– совсем не сойдет.

Она напоминает, что близнецы росли не в племени и не в джунглях, они не знают всего, что нужно знать, чтобы жить вне квартиры. НВБ отлично видит, каково им у нее в сквоте, как тяжело носить воду, как все валится из рук, когда надо стряпать. Это городские ребята, говорит она. Если они канаки, это еще не значит, что они хоть что-нибудь знают о том, как жили раньше. Когда они приведут их сюда, она останется с ними.

ДоУс в замешательстве всплескивает маленькими ручками. На ее взгляд, несправедливо, что НВБ уйдет из дома, чтобы помогать близнецам. Она чувствует себя виноватой: рассказала им о квартале, где их засекли. Из-за нее они боятся жандармов.

– У меня в Медиполе скоро отпуск,– говорит она.– Я могу присоединиться к вам на той неделе.

Ручей хорошо себя чувствует среди деревьев. У него есть дела в городе, ему понадобится еще несколько бинго, чтобы обеспечить себе прокорм, но он говорит, что тоже скоро приедет. Ему нравится, что группа будет как будто в летнем лагере, это их сплотит.

– Но тогда придется бросить текущие акции,– шепчет ДоУс.

Ручью это проблемой не кажется: другие братья и сестры могут их подхватить. Под статуей, например, уже копают многие.

– Зато Операцию «Сон» придется приостановить.

Эту акцию НВБ ведет с основания группы, таков один из ее тайных проектов, который она не делит ни с кем из новичков. Я распространяю усталость, говорит она, когда ее спрашивают.

– И гольф тоже,– говорит Ручей, повернувшись к ДоУс.

Та видит яростный взгляд НВБ. Это ее вина, она знает. Несколько недель назад ДоУс занималась в Медиполе с богатой пациенткой, одной из тех женщин, что живут в частном квартале Тина, рядом с полем для гольфа,– на эту часть Нумеа группа никогда не распространяла своих акций. Она подумала, что будет только справедливо привнести туда эмпатию насилия. Не идея новой акции, просто повторение на новой территории уже известного образа действий. Она стащила электронный бейдж женщины, несколько ночей пробиралась в квартал на разведку, искала, что было бы эффективнее. Исцарапалась о колючие кусты, вывихнула ногу, спрыгнув с высокой стены. Селестен заметил ее легкую хромоту однажды вечером, когда она зашла к НВБ. Он спросил, не волдыри ли она натерла, топчась в больнице, и ДоУс не смогла совладать с гордостью. Это ее вина, надо было быть скромнее и молчать. Но в этот вечер она рассказала ему про богатый квартал, он рассказал сестре, ну и ето уот, им всего шестнадцать, а они захотели обскакать взрослых. Проблема с богатыми кварталами в том, что они охраняются лучше других. И теперь надо спрятать близнецов подальше от Нумеа.