– Кто-нибудь хочет еще супа? – спрашиваю я Ирину и Стеллу. Я сварила его из крапивы, которую собрала вместе с дочерью, пока Ирина была дома с Луной.

Ирина молча протягивает тарелку, но Стелла отказывается:

– Я наелась. – Она съела совсем немного, но, по крайней мере, мне не пришлось разделять еду на ингредиенты. Уже прогресс. – А можно Луне попробовать?

– Еще рано, – отвечаю я.

– Они закрыть школу? – спрашивает Ирина.

Все вокруг говорят о грядущем карантине. Власти пытаются остановить распространение коронавируса.

– Ура! – радуется Стелла.

– Тогда, может, у меня наконец-то получится связать хотя бы один приличный носок. Да, Ирина? – Я легонько толкаю ее локтем. Мы давно уже смеемся над тем, до чего безнадежны мои попытки освоить вязание крючком.

На дворе март. Я сняла домик на побережье Девона. Каждый месяц Пит переводит мне деньги, их хватает на жизнь. Ирина присматривает за Луной, и у меня появляется время подумать, чего я хочу. Пока я не понимаю, что меня по-настоящему увлекает, но верю, что найду себе применение. Я снова начала готовить.

Раньше готовка не приносила мне радости. Стоило ли стараться, если Стелла все равно ничего не ела? Но, может, все наоборот? Может, она отказывалась от еды, потому что я готовила без души? Теперь я прислушиваюсь к собственным желаниям и наслаждаюсь кулинарным творчеством. И, что удивительно, Стелла теперь тоже ест с удовольствием.

Она ходит в местную деревенскую школу. Учительница говорит, что ей нужно поработать над почерком. На переменах Стелла читает книги, прячась от дежурных в кустах. Но меня это не расстраивает: если она предпочитает одиночество, если ей так комфортнее – пусть будет так. Она сильно изменилась, и я знаю, что со временем все придет. К тому же теперь у нее есть Луна.

– Я добавила черемшу в суп, – говорю я Ирине. – Как ты недавно меня научила. Вы же ее собирали, когда бежали из Азербайджана?

Ирина качает головой.

– Три дня мы есть только одуванчики.

– А где вы спали? – спрашиваю я.

– Тебе было страшно? – вмешивается Стелла.

– Я гулять с Бланка, ей три года. Я нести только свадебный платье. И часто Бланка. Нечего больше рассказывать. – Ирина скребет ложкой по дну тарелки.

Как-то я задумалась: а не преувеличивает ли она? Хижина в лесу, муж, запертый в печи, три дня пути через горы с ребенком на руках с одуванчиками вместо пищи. Но мы знакомы уже не первый день, и всякий раз она рассказывает свою историю одинаково, слово в слово. А если я пытаюсь выяснить больше, она мгновенно закрывается. Было это, потом то, а дальше – «нечего больше рассказывать». Видимо, так ей проще справляться с горем.

После ужина мы вяжем крючком, точнее, пытаемся это делать. Ирина учит нас обеих, но пока у нас получается так себе. Это успокаивает. Наши носки кривые и уродливые, зато теплые и долговечные.

– Твои петли слишком затянутый. Надо расслаблять руки.

– Зато этот носок будет вечным, – говорю я. – Посмотри, какой он плотный!

– Идеально для одноногий, – ворчит Ирина.

– Ты помнишь, как вязала раньше? – осторожно спрашиваю я Стеллу. Долгое время я боялась даже упоминать прошлое, когда она была Бланкой. Но теперь решаюсь об этом заговорить. Она снова Стелла, и ее рыжие волосы вновь пылают. – Носки – это непросто, да? – добавляю я, глядя, как она морщит лоб, возясь со спицами. – А ведь раньше ты вязала очень сложные салфетки.

Стелла пожимает плечами.

– Я не помню.

Я задавала ей и другие вопросы. Не скучает ли она по тушеной баранине, которую раньше так любила? Не хочет ли снова вести дневник? Ответ всегда один: «Я не помню».

Я спрашиваю не из праздного любопытства. Мне важно знать, помнит ли она то время, когда ее тело ей не принадлежало. Остались ли у нее вопросы, страхи? Но, похоже, ничего этого нет. Она искренне ничего не помнит. И я не давлю. Возможно, ее амнезия – это самозащита.

Когда Луна засыпает, мы пьем чай. У меня – чай с молоком, у Ирины – с вареньем, у Стеллы – молоко с вареньем.

– Недавно читала про Армению, – говорю я Ирине. – Там есть поговорка: «Чашка чая – залог сорокалетней дружбы».

Ирина фыркает.

– Где ты это читать? Я никогда такого не слышать.

Она захлебывается чаем, у нее начинают слезиться глаза, и мне приходится стучать ее по спине.

На следующий день мы берем жестяную банку с виноградными листьями, в которой лежит прах Бланки, и идем на пляж. Холодно, но Ирина вдруг останавливается и снимает ботинки. Без лишней стеснительности, почти буднично, она задирает юбку и стаскивает длинное термобелье.

– Ты что, собралась в воду? Ты с ума сошла, Ирина, замерзнешь! – кричу я.

Луна уютно устроилась у меня на груди в слинге. У нее никогда не было того сладкого аромата жимолости, но любовь к ней – иное, особое чувство – растет во мне с каждым днем. Ее глаза, полные любопытства, замечают каждую мелочь. Что за планы зреют в этой маленькой головке?

Я разуваюсь, снимаю носки и осторожно ступаю в воду. Волны щекочут пальцы ног, в воздухе чувствуется соленая свежесть. Ирина уже по щиколотку в воде. Она поворачивается к Стелле и протягивает ей руки.

К моему удивлению, Стелла тоже снимает ботинки и носки и идет к кромке воды. Раньше она боялась моря, но теперь страх остался в прошлом. Бланка ушла, а вместе с ней – и прежняя Стелла. На ее месте появляется кто-то новый. Все, что я считала «типично Стеллиным» или, напротив, «совершенно неподходящим для нее», больше не имеет смысла. Она давно переросла эти рамки. Теперь я должна позволить ей быть собой – раскрываться так, как она сама того захочет, день за днем.

Ветер хлещет нам в лица солеными брызгами. Чайки, всполошившись, взмывают в небо и кружат над нами.

– Бланка любила море? – кричу я Ирине.

Она улыбается.

– Мы не приезжать, но, наверное, да. Наверное, ей бы… ей бы понравилось.

Я поражена. Это первый раз, когда она говорит о своей дочери в прошедшем времени.

Стелла смотрит вдаль, туда, где море встречается с небом.

– Папа еще в Калифорнии?

Между нами и Питом – океан и целый континент. Эмми слышала, что он оставил Mycoship и вернулся в Сан-Франциско. Теперь он снова работает с матерью в их компании CannaGauge, производящей лабораторное оборудование. Не знаю, что он рассказывает о случившемся, – возможно, придумал легенду, где он герой, воюющий на стороне добра. А может, тот миг, когда он увидел Бланку, – если это действительно случилось – хоть что-то да изменил в нем.

– Ты скучаешь по нему? – спрашиваю я у Стеллы. Мне все еще больно думать, какой ценой нам пришлось избавляться от Бланки. Как бы там ни было, Пит – ее отец.

Стелла мотает головой.

– Не волнуйся, мамочка. Мне хорошо с тобой, Луной и Ириной.

Она говорит это так жизнерадостно, что сложно не признать: ей и правда легче без Пита. Я вспоминаю тот злосчастный день рождения, который она нарочно испортила, потому что это был праздник, устроенный Питом для несуществующей, идеальной Стеллы.

Тот день рождения был накануне изнасилования. Пит обрушил весь свой гнев на Бланку, потому что не мог направить его на Стеллу.

Я спотыкаюсь о камень, едва не потеряв равновесие, и тут же инстинктивно прижимаю Луну к себе. Боже мой, Стелла же была дома в тот день. Я вспоминаю: Эмми должна была отвести ее на групповое занятие по плаванию, но затем написала мне эсэмэску, что Стелла отказалась идти, поэтому они с Лулу ушли без нее.

Вероятно, Стелла была в своей комнате, когда это случилось. Я молюсь, чтобы на ней были те шумоподавляющие наушники, которые я ей купила, чтобы бороться с сенсорными перегрузками и стрессом от школы. Ей нравился документальный сериал «Мир с высоты птичьего полета» – возможно, его-то она и смотрела. Всей душой надеюсь, что в тот момент, когда Пит приставал к Бланке, Стелла, ни о чем не подозревая, безмятежно любовалась миром журавлей и белых гусей.

Но… что, если она была в другой комнате? Когда появилась Бланка, Стелла могла быть в своем «убежище» и неплотно закрыть дверь. Она могла и не понять, что происходит. Но заметить, что Бланка в беде, было не так уж сложно.

Если она это видела, что она могла сделать? Что чувствовала? Возможно, она боялась рассказать мне, особенно если была не уверена, что правильно все поняла. Но если она молчала, в ней копилась злость. Ненависть дочери к отцу – это страшная, запретная история. Возможно, она нашла способ перенаправить свои чувства кому-то другому? Чтобы этот другой ненавидел Пита вместо нее.

Я втягиваю холодный воздух маленькими порциями, пытаясь успокоиться. Она всегда была очень способной. Еще малышкой она хранила молчание, копила слова, чтобы однажды выстрелить длинными, осмысленными фразами.

Она могла нарочно испортить себе волосы вазелином, чтобы они стали тусклыми и безжизненными. Могла нарочно переедать – а кто не наберет вес, питаясь одним мясным рагу? Изменить почерк. Притвориться, будто разучилась читать взрослые книжки. Для нее это было не сложнее, чем начать шаркать и ограничить себя простыми, примитивными фразами.

Она быстро научилась вязать, и это впечатляло, но тут впору вспомнить про «внезапную компетентность» – магию, с которой талантливые дети осваивают навыки за считаные часы. Как предполагал Пит, она могла использовать переводчик для ведения дневника. А с ее памятью выучить пару десятков армянских слов для краткого разговора с Ириной не составило бы труда. Даже кресты, появлявшиеся в нашем доме на стенах, вполне могли быть нарисованы ею. Почему бы и нет?

Возможно, все это началось как невинная шутка, как детская шалость, но потом игра вышла из-под контроля, и она уже сама запуталась, где заканчивается ее личность и начинается Бланка. Или же этот план созрел у нее еще в самом начале. Она ведь дочь Пита, который всегда думает на несколько шагов вперед. Вот только Стелла умнее своего отца.

Пит привел Киа домой и заперся с Эмми в ванной. Кто знает, что еще могла заметить Стелла? Возможно, она видела то, чего я так упорно не хотела замечать. А ее панический режим мог быть криком о помощи. Когда он перестал помогать, она нашла другой способ.

Мои мысли хаотично мечутся: возможно ли это? Стелла всегда отвечает: «Я не помню», когда я спрашиваю о том времени. Может, это ее способ выживания? Исцеление через забвение. А может, это уловка ребенка, который боится, что один неосторожный ответ выдаст слишком многое.

– Тебе нравится на пляже, мамочка? – спрашивает она. В ее взгляде читается что-то новое – забота и беспокойство за меня. Возможно, она всегда знала то, что я сама долго не решалась признать: без Пита нам только лучше.

Зимнее солнце выглядывает из-за облаков, и море, серое и мрачное, вдруг становится зеленым, а каждый камешек на пляже вспыхивает, словно драгоценный. Слезы застилают мне глаза.

– Очень, моя дорогая, – отвечаю я. Ее лицо озаряется улыбкой, кожа вновь приобретает жемчужный оттенок, а рыжие волосы пылают огнем. В этот миг я чувствую, как сердце наполняют гордость и восхищение. Если она действительно свергла Пита, то ради меня. Все это время я думала, что оберегаю ее, но на самом деле она защищала нас обеих. Она сражалась за нас. Мое сердце переполняется чувствами.

Ирина открывает жестяную коробку с виноградными листьями и протягивает ее мне. Я осторожно беру щепотку пепла. Я никогда не обнимала Бланку. Она словно поставила между нами невидимую преграду, а я не пыталась ее преодолеть. Я коснулась ее только один раз – в тот день, когда Стелла ее связала, а я потом освободила. А теперь я прикасаюсь к ней в самом сокровенном смысле: на моей ладони – мелкие обломки ее костей и порошкообразная пыль, которая когда-то была ее органами и кожей. Я держу то, что осталось от позвонков, которые когда-то сформировались в утробе Ирины. Пришло время для нового освобождения. Ветер дует нам в спину, подхватывает пепел и уносит его, превращая в облачко, похожее на пар, который мы выдыхаем на морозном воздухе.

– Спасибо, – шепчу я. – Allons-y.

Так говорил ее любимый Доктор Кто, отправляясь к новым приключениям. Быть может, теперь она наконец доберется до самых дальних уголков Вселенной.

– Allons-y! – кричит Стелла. Она стоит совсем рядом, по колено в воде, и кладет свою маленькую теплую ладошку в мою. Разве мог ребенок воплотить такой коварный замысел? Когда Бланка заговорила со мной у «Кастрюль», я почувствовала, что передо мной, без сомнения, человек, превосходящий мое понимание. У меня закружилась голова, как будто я заглянула в глаз гигантского кита, ощутив его безграничную силу. Не может быть.

Если это все провернула Стелла, она никогда не признается. Дочка поднимает на меня взгляд и расплывается в улыбке. Волны вымывают песок у нас из-под ног, но мы крепко держимся за руки, и у нас получается выстоять.