Пит пулей выскакивает из дома, а я спускаюсь вниз и зову Фила. Говорю ему, что медиация окончена и теперь дело за адвокатами. Выхожу на улицу и вижу, что за Питом уже приехала машина.

– Постой! – кричу я. Мне хочется обсудить детали. Лучше всего, если он переночует где-нибудь в другом месте, чтобы я смогла спокойно забрать из дома Стеллу, свои вещи и больше туда не возвращаться. Но он даже не оборачивается – запрыгивает в машину и исчезает.

Мне не терпится увидеть Стеллу, но приложение показывает, что ближайшее такси приедет только через четырнадцать минут. До нашего дома всего миля, поэтому я несусь туда пешком. С каждым движением тело напоминает мне, что еще слишком рано для таких марафонов – прошло всего несколько дней после родов, но мысль о том, что я наконец увижу свою девочку – прежней, – наполняет меня силой.

Когда я подбегаю к дому, вижу на двери два замка. Сердце пронзает нехорошее предчувствие: мы так закрываемся, только когда дома никого. Руки дрожат, пальцы не слушаются, пока я пытаюсь вставить ключ. Внутри горит верхний свет, переливаются огоньки на рождественской елке, но дом… пуст. Я мечусь из комнаты в комнату, зову Стеллу. В ее спальне на кровати валяется куча носков и нижнего белья, выдвижной ящик брошен на пол и перевернут. Дверца шкафа приоткрыта, и когда я заглядываю внутрь, то вижу, что там нет детской доски для серфинга – той самой, в форме синей рыбки с желтыми полосками. Я беру с кровати маленький носочек и прижимаю его к щеке.

Звоню Питу снова и снова – нет ответа. Номера Киа у меня нет. Пытаюсь дозвониться до Нейтана – тоже безуспешно. Я бросаюсь вниз, в кабинет Пита, открываю ящик, где он держит наши паспорта. Там остался только мой.

– Нет, – повторяю я снова и снова, пока слово не превращается в бессмысленный звук.

В который раз я не смогла предугадать, что вытворит мой муж. Он снова меня переиграл. Будь у меня его способность просчитывать все на несколько шагов вперед, я бы успела спрятать паспорт Стеллы до сеанса медиации. Теперь он увезет ее в Калифорнию – на другой конец света. За пять тысяч миль отсюда. Он наймет адвоката. У меня будет свой, но наверняка хуже. Возможно, я смогу вернуть дочь, но на это уйдут месяцы, а то и годы. А до того времени Бланка расправится со Стеллой. Она утопит ее, чтобы отомстить Питу, раз уж я не смогла. Во время первого же совместного серфинга Бланка утянет Стеллу под воду, и подземное течение заберет ее навсегда.

Я стою, не в силах выровнять дыхание. Оно сбивается в короткие судорожные всхлипы. Нужно взять себя в руки. Прошло около часа, как закончился сеанс медиации. Достаточно, чтобы добраться на такси до аэропорта Хитроу, но маловато, чтобы сесть на самолет. У меня еще есть шанс. Проверяю расписание вылетов из Хитроу в Сан-Франциско и облегченно выдыхаю: следующий рейс будет только завтра в 7:05 утра.

Теперь я должна думать как он, перебирать все возможные варианты. Пит не станет ждать, Пит будет спешить. Ему нужно вывезти дочь из страны как можно быстрее. Раз в Сан-Франциско сегодня не попасть, он выберет любой ближайший рейс в США. Вот только в расписании пока лишь Милан, Вильнюс и Абу-Даби. Ближайшие международные аэропорты – это Хитроу и Лондон-Сити.

Снова приходит мысль обратиться в полицию. Рассказать, что мой бывший муж-тиран похитил дочь и пытается вывезти ее из страны и что он может оказаться на любом из полдюжины ближайших рейсов. Но сколько времени это займет? Сколько часов уйдет на объяснения? Нет, я должна действовать сама. Надо ехать в аэропорт прямо сейчас. Интуиция подсказывает, что Пит не станет усложнять себе задачу пересадками и направится прямиком в США, чтобы там заручиться поддержкой адвокатов. А из Лондон-Сити прямых рейсов в Америку нет. Звоню Ирине. Ее манера вождения, рискованная и безрассудная, сейчас нужна мне как никогда. Она приезжает и на этот раз не говорит, что она не такси. Просто крепко сжимает мою руку.

Не успевает Ирина затормозить у терминала Хитроу, как я выпрыгиваю из машины и, едва касаясь земли, бросаюсь к вращающимся дверям. Внутри – ослепительный свет, многоголосье, хаос и суета. Очереди извиваются, словно змеи: тут и туристы в пуховиках с лыжными сумками через плечо, и семьи, возвращающиеся домой после рождественских каникул. У каждой стойки регистрации столпотворение. Но богатые не стоят в очередях – у них своя привилегированная дорожка. Пит, скорее всего, уже проходит контроль службы безопасности.

Я взбегаю на эскалатор, перепрыгивая через две ступеньки зараз, и несусь к нужным стойкам. В висках стучит, легкие горят, дыхание сбивается, но я не останавливаюсь. Очередь выстроилась зигзагами между ленточными барьерами, а ее хвост скрывается за дымчатой стеклянной перегородкой. Я продираюсь сквозь толпу, игнорируя возмущенные возгласы. Когда добираюсь до сотрудницы на входе в «стерильную зону», уже держу паспорт в руках.

– Муж вывозит моего ребенка из страны без моего согласия!

– Посадочный талон?

Я ошеломленно смотрю на нее.

– Я не собираюсь никуда лететь.

– Для входа в «стерильную зону» требуется посадочный талон.

Ей под тридцать, лицо покрыто таким толстым слоем макияжа, что она похожа на манекен. Наверное, и на ощупь кожа твердая, как пластик.

– Пожалуйста, это срочно! – Я выглядываю из-за ее плеча, силясь разглядеть Стеллу. – Вопрос жизни и смерти!

– Вам еще нужно пройти досмотр.

Она даже не смотрит мне в глаза.

– Мою дочь похищают. Пожалуйста, помогите. Увозят моего ребенка.

– В таком случае, мэм, вам следует обратиться в полицию.

Я выпрямляюсь, приглаживаю волосы. Нужно показать ей, что я не сумасшедшая, а обычный добропорядочный человек, попавший в тяжелую ситуацию.

– Пожалуйста, дайте мне только посмотреть, здесь ли она. Вы можете проследить за мной. У меня даже сумки с собой нет. Я не собираюсь проносить бомбу.

Я тут же понимаю, что ляпнула лишнего. Сотрудница охраны широко раскидывает руки, преграждая мне путь, и что-то неразборчиво рявкает в рацию, вызывая подмогу. Я поднимаю руки, делаю вид, что отступаю. А потом резко пригибаюсь и подныриваю под ее рукой, вливаясь в людской поток на другой стороне.

На ленте сканера для багажа мелькает сине-желтая доска для серфинга. Стелла, понурившись, проходит через рамку металлодетектора. Пит, должно быть, уже прошел – и не додумался пропустить дочь первой.

– Стелла! – кричу я, задыхаясь. – Стелла!

Она не оборачивается. Я бросаюсь к ней, сбивая гору серых пластиковых контейнеров. Когда поднимаюсь, меня хватают двое полицейских в флуоресцентных жилетах. Люди вокруг достают телефоны, снимают, но никто не пытается помочь. Сканер проглотил синюю рыбу. Я теряю Стеллу из виду.

– Бланка! – кричу я так громко, что челюсть сводит от боли.

– Мэм, вам нужно пройти с нами, – говорит один из полицейских, молодой человек с холеной бородкой.

– Тот мужчина похищает мою дочь! – Я изо всех сил пытаюсь вырваться.

– Как она выглядит? – спрашивает женщина. Уголки ее губ опущены, как у недовольного директора школы. Она явно не верит, что у меня есть дочь.

Но ее напарник слушает сообщение из динамика рации, кивает женщине, и меня проводят через зону досмотра. Там стоит Пит, рядом с ним полицейский. Женщина в узорчатом кардигане и с эмблемой службы безопасности на ремешке пытается отвлечь Стеллу плюшевым мишкой в шапке Санты.

– Стелла! – кричу я, но она не смотрит в мою сторону. Я даже с одной-единственной просьбой справиться не сумела. Полицейский говорит что-то Питу. Киа нигде не видно – наверное, он ее оставил. Даже она не поддержала бы его безумную выходку. Пит растерянно моргает. Люди снимают его на телефоны, перешептываются: раз полиция его задержала, значит, дело нечисто. Руки Пита плотно прижаты к бокам. Я пристально смотрю на него. Таким потерянным я его еще не видела. Впервые в жизни у него нет плана.

Затем полицейские торопливо ведут нас по бесконечным коридорам, залитым безжалостным светом люминесцентных ламп. Один поворот сменяет другой, и вот нас заводят в комнату без окон. Здесь нет ничего лишнего – только два дивана, журнальный столик и несколько стульев. Это комната последней надежды, настолько безрадостная, что нет смысла ставить тут комнатное растение или класть стопку старых журналов – это не поможет. Полицейские представляются как констебли Линн Рольф и Аджай Гровер. Женщина с ремешком просит называть ее просто Мэнди.

– Мне нужен адвокат, – говорит Пит.

– Вы не арестованы, – уточняет Рольф. – Пока. Давайте попробуем разобраться в ситуации. – Она указывает нам на диваны. Стелла остается стоять. Мэнди предлагает отвести ее в другую комнату – «там сок и карандаши».

– Пожалуйста, не уводите мою дочь, – рявкаю я, и Мэнди отступает. Гровер раскрывает наши паспорта, пристально разглядывает фотографии, сопоставляя их с нашими лицами, и хмурится.

– Как зовут вашу дочь? – спрашивает Рольф.

– Стелла, – отвечает Пит.

Рольф приподнимает брови.

– Она откликалась на другое имя.

Мэнди опускается перед Стеллой на корточки, ее голос звучит мягко и ласково.

– Милая, как тебя зовут?

Стелла смотрит прямо перед собой, будто не замечая ее.

– У нее проблемы со слухом? – уточняет Мэнди.

Пит тяжело вздыхает.

– Господи, у вас же есть ее паспорт. Разве этого недостаточно?

Рольф обменивается взглядами с Гровером. Тот пожимает плечами и показывает ей фотографию из паспорта Стеллы, сделанную два года назад: на ней запечатлена девочка с бледной кожей, высоким лбом и тонкими чертами лица. Я всегда любила эту фотографию. Она напоминала образ из старинного медальона.

– Совсем на нее не похожа, – замечает Гровер, изучая Стеллу. Сейчас ее волосы потемнели и распрямились, а лицо округлилось.

– Просто выросла, вот и все, – бросает Пит с усмешкой.

Рольф спрашивает Стеллу, может ли она указать на своего отца. Стелла произносит что-то непонятное.

– Что она сказала? – спрашивает Рольф у Мэнди. Мэнди снова присаживается на корточки рядом со Стеллой и указывает на Пита:

– Это твой папа, милая?

На этот раз я разбираю ответ Стеллы.

– Yes atum yem ayd mardun, – говорит она.

– Она говорит: «Я ненавижу этого человека». – Я чувствую, как у меня пересыхает во рту. – На армянском.

– Простите, что? – переспрашивает Гровер.

Борозды в уголках губ Рольф углубляются.

– Вы должны были предупредить, что она не говорит по-английски.

– Говорит, – вставляет Пит.

Рольф хмурится.

– Кто-нибудь из вас может с ней пообщаться?

Я начинаю нервно тереть руки.

– Мы не говорим по-армянски.

Рольф переводит взгляд с меня на Пита, затем на Стеллу, словно пытается сложить новую версию происходящего. Я царапаю кожу сильнее. Все закончится тем, что нас обоих арестуют. Один Бог знает, что будет с нашей дочерью.

– Стелла, пожалуйста, хватит, – просит Пит. – Это не игра.

Стелла смотрит на него с легкой, вежливой озадаченностью, как на иностранца, потерявшегося в незнакомом городе. Она бы и рада ему помочь – если бы только поняла, чего он хочет. Пит медлит, снимает очки, протирает их. Потом встает, кладет руки ей на плечи и произносит:

– Стелла, сейчас не время для спектаклей.

– Yes atum yem…

– Господи Боже мой! – его голос повышается до крика, он закрывает лицо ладонями, а потом взмахивает руками, будто разрубая воздух. Начинает мерить шагами комнату. И тут меня словно осеняет: он ведь больше не хочет воспитывать ее один. Ему не хватает терпения. Куда больше она нравится ему в образе Бланки, но даже в этом случае не соответствует его идеалу. Она никогда не станет такой, как Лулу, – девочкой с безупречно заплетенными косичками и грацией акробатки. Никогда не будет той, кого можно легко понять. Стелла нужна ему просто потому, что он ненавидит проигрывать. Я приберегаю эту мысль, словно оружие на случай крайней необходимости. Возможно, это осознание еще пригодится. Раз мой план с видео не удался, нужно срочно придумывать что-то новое. Рольф это все уже явно надоело.

– Вы оба утверждаете, что она ваша дочь, но при этом почему-то вы – ее палец указывает на меня – называете ее другим именем. Более того, в паспорте у нее другое фото, и ни один из вас не говорит на ее языке.

– Подождите! – восклицаю я. – Ее бабушка говорит по-армянски. Она как раз сейчас паркуется. – Я с лихорадочной скоростью набираю сообщение Ирине с просьбой подойти к охране и найти нас. А затем, немного подумав, добавляю: срочный вопрос.

– Я хотел бы поговорить с женой наедине, – говорит Пит.

Рольф и Гровер переглядываются и кивают.

– Пять минут.

Мы с Питом выходим в коридор.

– Заставь Стеллу прекратить этот цирк, – шипит он. – Иначе, Шарлотта, клянусь, я сделаю так, что мы оба проиграем. Я не успокоюсь, пока органы опеки не узнают о твоих проблемах с психикой. Мы оба лишимся права на нее. Она отправится к ближайшему родственнику. – Он делает паузу. – К моей матери.

– Она ведь тебе даже не нужна, – говорю я с ненавистью. Я была уверена, что просчитала все его ходы, но ошиблась. Я недооценила, насколько низко он готов пасть. Не могла представить, что он зайдет так далеко – похитит Стеллу или отправит ее к своей матери, лишь бы только дочь не досталась мне. И сейчас, чтобы одолеть его, мне придется увидеть его таким, какой он есть на самом деле, без иллюзий, без прикрас. Увидеть то, что так меня пугало. Яркий свет выхватывает отдельные детали на его лице: налитые кровью глаза, бороду, скрывающую волевой подбородок. Сейчас его рот кажется алчным, почти хищным. Как я вообще могла считать этого мужчину красивым?

Он задумчиво хмурится, и я вижу, что в этой голове уже зреет новый план. Его ум, быстрый и холодный, просчитывает варианты. Но я помню, каким он был буквально только что – там, в зоне досмотра. Когда полицейские задержали его и люди подняли телефоны, чтобы снять все на камеру. Как он был растерян. Буквально парализован. Обычно его лицо украшает обложки деловых журналов, экоактивисты раздают ему награды, а женщины ловят каждое его слово. А теперь вдруг камеры, шепотки, осуждающие взгляды. Общественное порицание – это для него в новинку. Это незнакомая, болезненная эмоция.

Его мать как-то рассказала мне, что в детстве, если Пит вел себя плохо – толкал кого-то или дрался, – она никогда не ругала его на людях. Она опускалась перед ним на корточки и спрашивала: «Почему ты так поступил?» По ее словам, его объяснения всегда звучали логично и правдоподобно. Он привык быть правым. Вырос с убеждением в том, что лишь его правда заслуживает внимания. Научился склонять окружающих на свою сторону. Но если это изменится, если люди начнут осуждать его, а не аплодировать, – это будет для него худшим наказанием. Хуже, чем потеря дочерей.

– Ты прав, – говорю я. – Это видео не попадет в руки полиции.

– Спасибо за благоразумие.

– Я отправлю его Нейтану. И не только. Оно окажется у каждого в Mycoship. Да, возможно, в суде оно не станет доказательством твоей вины, но люди сами вынесут тебе приговор. Твоей карьере придет конец, а без тебя Нейтан не удержит компанию на плаву. – Его лицо становится пепельно-серым, на лбу выступила испарина. В кои-то веки я на шаг впереди. – А еще я передам его журналистам. Люди обожают истории о падении. Представь заголовки: «Из экомагната в насильники». Разве не впечатляюще?

Пит нервно взъерошивает волосы, его взгляд становится отрешенным. Его слова обращены не ко мне – он будто разговаривает с самим собой, стараясь найти себе оправдание, удостовериться в собственной правоте.

– Я вложил в эту компанию всю душу, – бормочет он. – Пластик убивает океан, разрушает планету, а наша упаковка спасает Землю. Это революция. Прорыв. Это нужно миру. – Его голос крепнет, Пит вновь обретает уверенность. Он убедил себя: так будет правильно. Надо поступиться Стеллой ради «высшего блага». Отвоевав свое моральное превосходство, он смотрит на меня налитыми кровью голубыми глазами. – Ладно, ты победила. Она твоя. Пока.

Мой телефон издает короткий сигнал – пришел ответ от Ирины.

Когда я возвращаюсь в комнату, Пит сидит на корточках перед Стеллой.

– Папе пора на самолет, милая.

– Вы улетите, когда мы разрешим, – говорит Рольф.

– Отпустите его, – прошу я. – Это недоразумение.

Пит кивает и снова поворачивается к Стелле.

– Мы скоро увидимся, – лжет он. Мне хочется верить, что это ложь. Он широко раскрывает руки для объятий, но Стелла не двигается. Ее взгляд прибивает его к месту. Она не похожа на маленькую девочку, расстроенную уходом отца. Она смотрит на него глазами взрослой женщины, полной праведной, горькой ненависти. В ушах у меня раздается гул – точно такой же, как в тот день, когда я узнала о смерти Бланки. Оглушительный, как разбивающиеся о берег волны, готовые разрушить все на своем пути.

Пит пятится в шоке. Когда он поворачивается к двери, его глаза полны ужаса, будто он только что увидел, что за пределами привычного мира – чернота. А может, это просто взгляд человека, который осознал, что прощается со своей дочерью навсегда. Кажется, он впервые увидел в Стелле Бланку. Не думала, что он способен на это.

Как только он выходит, Стелла оседает на пол. Я бросаюсь к ней и нежно напеваю ей слова, которые прислала Ирина:

– Im yerekha, im yerekha.

«Моя малышка, моя малышка».

На вопросительный взгляд Рольф я отвечаю почти шепотом:

– Знаю пару слов.

Я заглядываю в лицо Стелле: глаза у нее закатились, видны лишь белки. Она содрогается в моих руках.

– Ей плохо? Может, вызвать врача? – Мэнди явно встревожена.

– Все в порядке. Все будет хорошо, – отвечаю я, хотя кожа Стеллы холодна, как мрамор.

– Стелла! Маленькая! – Ирина врывается в комнату, каким-то чудом отыскав нас в этом лабиринте коридоров. Она осыпает нас ласковыми словами на армянском языке, а затем, едва переведя дух, обрушивается с обвинениями на Рольф и Гровера за то, что они задержали ее дочь и внучку, но отпустили Пита.

– Я думать, это безопасный, хороший страна, где с ребенок хорошо обращаться, – возмущенно говорит она. – Наверное, теперь я писать письмо в парламент.

Мы заполняем протокол о происшествии, а потом Рольф и Гровер наконец отпускают нас. Я молча следую за Ириной к машине, держа Стеллу на руках. Ее зубы стучат так громко, что звук отдается у меня в ушах. Я снимаю на ходу резинки с пластиковыми шариками с ее косичек и распускаю ей волосы.

Когда Ирина подъезжает к дому, я прошу ее остаться. Несу Стеллу к ней в комнату. Ирина откидывает одеяло, я укладываю дочку в постель и укрываю ее. Какое-то время мы сидим в полумраке, при свете ночника, и вслушиваемся в медленное, тяжелое, тягучее дыхание Стеллы. Так дышат умирающие. Может, вызвать скорую? Может, это Бланка уходит и тянет за собой мою дочь? Дух, поселившийся в теле, не может покинуть его просто так. Бланка, словно нож, режет Стеллу изнутри, без жалости разрывая ее на куски.

Я стараюсь не поддаваться панике. Материнское чутье молчит, разум бессилен. Врачи вряд ли смогут ей помочь, но и уверенности, что все обойдется, у меня тоже нет. Остается лишь ждать и надеяться. Долго. Бесконечно долго. Слушая это страшное, болезненное дыхание.

Вскоре оно выравнивается. Не могу поверить своему счастью. Ирина сидит в кресле у стола Стеллы и клюет носом. Наконец дыхание Стеллы становится тихим и размеренным. Ирина с трудом поднимается.

– Я спать в свой кровать. Ты ухаживать за дочь.

Вспоминаю, как вслушивалась в дыхание Стеллы, когда она только родилась – в те дни я боялась оставить ее даже на секунду: мне казалось, что она перестанет дышать, если меня не будет рядом. Она жива. Но кто она теперь? Стелла или нет? Надо бы дать ей отдохнуть как следует, но терпеть больше нет сил. Я склоняюсь к ней, вдыхаю запах ее волос. Никакой хлорки, никакого мясного рагу – только привычный запах спящего ребенка.

– Стелла, милая? – шепчу я.

– Я спала, – отвечает она сонным голоском.

– Да, сейчас еще ночь. Но просто взгляни на меня, хоть ненадолго.

Ее глаза открываются и находят мои. Раз, два, три. Я медленно считаю. Пожалуйста, пусть этот взгляд станет нашим объятием.

– Кря-кря, жую я сено втихаря, – говорю я, чувствуя, как голос предательски дрожит.

– Кукареку, – отвечает она, – я кенгуру.

Мое сердце готово выскочить из груди. Это она. Моя дочь. Стелла не отводит взгляда.

– Мамочка, а почему ты не спишь? – спрашивает она. – Никак не получается? – Она глубоко вздыхает, будто расстается с чем-то очень ценным. – Если хочешь, можешь взять мою книжку про авиацию.

Я сжимаю кулаки изо всех сил, чтобы не задушить ее в объятиях.