Медиатор Фил – пожилой мужчина с седыми волосами – встречает меня на пороге своего офиса, эдвардианского дома с террасами на окраине Масвелл-Хилла.

– Вы пришли на пару минут раньше, – замечает он с легким укором. Еще недавно я бы непременно извинилась, но сейчас просто молча следую за ним внутрь. Чувствуется, что это его дом, хотя личные вещи из прихожей убраны, а двери плотно закрыты. Мы проходим через кухню в пристройку со стеклянной крышей. Кухня стерильна и обезличена: ни магнитов на холодильнике, ни следов приготовления еды. Правда, в воздухе витает запах запеченных бобов Heinz. В пристройке стоит круглый белый стол, а в его центре – маленькая чаша с чем-то напоминающим пушистые комочки мха. Даже комнатные растения тут будто призваны избавлять от напряжения.

Ловлю себя на мысли: если твой офис – это твоя же кухня и столовая, скорее всего, ты живешь один. А если это так и ты не смог наладить отношения даже в собственной семье, какой ты после этого переговорщик?

Мой взгляд задерживается на странной викторианской картине, висящей на стене, – на ней изображены три кролика. Хотя, если присмотреться, становится ясно, что это люди – мать, отец и ребенок, – правда, в масках. Отец в темном костюме, мать и ребенок в длинных, мрачных платьях. Белые картонные мордочки, торчащие коричневые уши. Возможно, они напоминают Филу иллюстрации из детских книг про счастливые семейства животных. Хотя картина вызывает дополнительные вопросы: почему эти серьезные люди надели кроличьи маски? И почему они такие несчастные?

Внезапно раздается звонок в дверь. Мой пульс ускоряется, но не от страха встречи с Питом, а от предчувствия. Мне предстоит важное дело. Пит появляется на пороге – выбритый, свежий, в мягкой и дорогой на вид футболке и джинсах. Он даже не потрудился нарядиться поприличнее, настолько уверен в себе и своей победе.

Я пришла в легинсах Эмми и полосатой тунике. Возвращаться домой за своей одеждой я не захотела.

– Чай? Кофе? – предлагает Фил. Мы оба качаем головами. Ни у меня, ни у Пита нет желания затягивать встречу. Мы садимся за стол, Фил раскладывает бумаги и монотонно рассказывает об «устойчивых результатах» и «уважительных процессах». Он поясняет: – Наша цель – быть «дружелюбными, справедливыми и оперативными». Или, как я люблю говорить, действовать «мягко, честно и быстро». – Он подмигивает. Видимо, в мире медиаторов эта шутка считается остроумной.

Я не подмигиваю в ответ и не улыбаюсь. В том, что я собираюсь сделать, нет ничего дружелюбного или справедливого. Пит просит слова первым, и я великодушно разрешаю. Он начинает перечислять свои претензии и обиды: мертвая птица, «подложенная» в постель Стеллы; ночь, когда я «бросила» ее в парке; мое «навязчивое желание» прочитать ее дневник.

– Шарлотта, желаете что-то добавить? – уточняет Фил, когда Пит замолкает.

– В этом море лжи спор становится бессмысленным, – отвечаю я. – С таким же успехом можно пытаться переубедить человека, который верит, что стрельба в школах – это всего лишь спектакль, разыгранный подставными актерами.

Пит остается невозмутимым.

– Все эти выкидыши, наследственная депрессия, тяжелые роды – все это довело Шарлотту до ярко выраженного послеродового психоза. Я считаю, что без серьезного лечения ее нельзя подпускать к моим дочерям.

Фил смотрит на нас с явным недоумением: зачем мы вообще решили искать общий язык через посредника?

– Ярко выраженный психоз? – переспрашивает он, стараясь не выдать своего замешательства.

– У нее синдром Капгра, – поясняет Пит. – Она убеждена, что ее дочь заменили двойником.

– Это введение в заблуждение, – отвечаю я.

На лице Фила отражается тревога.

– Ситуация запутаннее, чем я думал, – бормочет он.

– Вам ведь не привыкать к запутанным конфликтам, это ведь ваша работа, – осаживает его Пит.

Фил делает глубокий вдох.

– Пит, допустим, вы нам не врете… но ведь все мы знаем, что у каждой стороны своя правда…

– Я могу предоставить заключение от ее врача из психиатрической клиники, – перебивает Пит. – В нем говорится, что моя жена ушла оттуда вопреки рекомендациям.

– Если у Шарлотты действительно проблемы со здоровьем и они существенно осложняют заботу о ваших дочерях – и специалист это подтвердит, – вам нужно будет добиваться статуса главного опекуна, а Шарлотте придется пройти лечение… – тут Фил смотрит на меня так, словно ожидает, что я сейчас вытащу из-под стола гниющую чайку и помашу ею перед его лицом. – И как можно скорее.

– Именно этого я и хочу! – оживляется Пит. – Я готов все оплатить. Я не злюсь на Шарлотту. Я хочу, чтобы она выздоровела.

Какая трогательная забота! Какой предсказуемый и очевидный маневр: отвлечь внимание от своего чудовищного поведения, выставив меня психически больной. Но я молчу. Жду своего часа. Когда он заканчивает свою тираду, я говорю:

– Мой муж изнасиловал нашу няню Бланку Акопян. Через четыре дня после этого она покончила с собой.

Глаза Пита округляются. Надо отдать ему должное: он весьма убедительно отыгрывает шок.

– Это ложь от начала до конца! Я категорически это отрицаю.

Фил бледнеет.

– Давайте выслушаем Шарлотту.

– У меня есть доказательства, – говорю я. – Бланка написала об этом в своем дневнике. Ее мать нашла его недавно и показала мне.

Пит негодует.

– Глупости! Что она там понаписала? Дурацкие фантазии бедной девушки… вернее, женщины.

– В дневнике говорится, что ты взял ее силой. Я могу показать его вам. – Я блефую, но блеф срабатывает.

Пит массирует виски.

– Ладно, ладно… Да, между нами была интрижка. Мы переспали разок, но это ничего не значит.

– «Интрижка»? Ты ее изнасиловал, – повторяю я, но его самоуверенность сбивает меня с толку. Он не лжет, не притворяется. Он по-настоящему считает, что все было по обоюдному согласию. Как можно так заблуждаться? Как могут два человека настолько по-разному воспринимать одну и ту же реальность? И это даже не слово против слова. У меня есть только свидетельства призрака.

Пит хмурится.

– Она пришла, когда я был дома один. Я подумал, что она ко мне клеится.

– Она пришла за зарплатой, – напоминаю я.

– Продолжайте, – говорит Фил.

– Она как будто сама положила на меня глаз, – говорит Пит. – Я это почувствовал. Когда она появилась, я подумал, что она хочет чего-то большего.

– Она никогда не стала бы с тобой кокетничать, – говорю я, но тут же вспоминаю выражение ее лица, когда она рассказывала про их первый поцелуй. Что ж, может, с ее стороны и был флирт. Но это еще не давало Питу права делать с Бланкой все что вздумается.

– Как это произошло? – По крайней мере, он не сможет обвинить ее в том, что она была «одета слишком вызывающе».

Пит садится чуть прямее, радуясь возможности рассказать правду, вернее, свою версию правды.

– Я сказал что-то про ее глаза, какой-то пустяк, и она вдруг просияла. Никогда раньше не видел ее улыбки. Она действительно неплохо выглядела в тот день, и я ей про это сказал. Это был безобидный комплимент.

– Ты женат, – говорю я. – И был ее работодателем.

– Я жалею, что все так вышло, – отвечает он.

– Зачем ты это сделал?

Пит опускает взгляд на свои руки:

– Мне казалось, это придаст ей уверенности. Я просто хотел сделать для нее что-то хорошее.

– Ты считаешь, что изнасилование – это способ придать уверенности?

Он яростно мотает головой.

– Нет! Боже мой, нет! Это безумие. Я поцеловал ее, и она ответила на поцелуй. Она сама этого хотела. Ни разу не сказала «нет» или «остановись».

– У нее ни разу не было парня. Ты знал об этом? – спрашиваю я. – У нее напрочь отсутствовал опыт. Она не знала, как сказать «нет».

Пит снова качает головой.

– Она хотела меня поцеловать. И возбудилась, я в этом уверен. Просто она была немного застенчивой. Ей нравилось, что я все делаю сам. Я был там, а ты – нет. И я не позволю тебе переврать правду, перевернуть все с ног на голову.

– Это не моя правда, – говорю я. – Это правда Бланки.

– Послушай, возможно, она восприняла это серьезнее, чем я, а потом, когда я дал понять, что это была разовая история, расстроилась и переписала все в своем дневнике. Но все было по обоюдному согласию. Она ни разу не сказала «нет».

– Если бы ты ее хоть немного знал, то заметил бы, как ей тяжело отказывать.

Пит потирает виски.

– Я искренне сожалею, что эта история ее травмировала. Но я же не телепат! Она не сопротивлялась, не возражала. Я думал, ей все нравится.

– Но почему… почему она? У тебя ведь были и другие женщины. Насколько я знаю, ты тогда уже был с Киа.

– Я немного перебрал, понятно? Это было на следующий день после… после того дня рождения. Мне было паршиво. Я выпил пару бокалов виски, а потом появилась Бланка. Просто воспользовался шансом.

Меня передернуло. Можно подумать, речь о бесхозной пачке чипсов.

– Это недопустимо, – говорит Фил, вытирая вспотевший лоб. – Мягко говоря.

Я обращаюсь к Питу.

– Ты не способен воспитывать детей. Я требую полную опеку. Более того, я не хочу тебя больше видеть. И не хочу, чтобы ты общался с девочками.

– Ты не заберешь у меня детей! Я буду бороться за них до последнего.

Фил поднимает руку, пытаясь восстановить порядок. Его лицо блестит от испарины.

– Думаю, нам всем нужен перерыв. Пятнадцать минут. Давайте выйдем на свежий воздух.

– У нас все нормально, – говорит Пит, а затем резко меняет тему. – Слушай, прости, что замутил с Киа. Могу только извиниться.

– Словом «только» ты сводишь на нет все свои извинения.

– Я люблю только тебя. Все эти женщины – это просто… просто попытка найти тебя. Тебя прежнюю. Когда-то ты светилась.

– А я думала, все измены были оттого, что тебе потребовалась «отдушина». Ты же так говорил в больнице, помнишь?

– Нам все-таки стоит сделать перерыв, – вставляет Фил.

Но Пита уже несет. Он искренне верит в то, что говорит.

– Киа, Эмми – неважно, они ничего не значат. Абсолютно ничего.

– Как и та женщина из похода в Гумбольдте, – напоминаю я. – Да, я знаю и о ней. А еще Бланка. И это только вершина айсберга, верно?

И тут я замечаю закономерность: он выбирает женщин, которые считают себя недостойными его. Пускай сколько угодно болтает про то, что я якобы «светилась», – не исключено, что его приманило мое одиночество, и ничего больше.

– Ты выбрал меня, потому что решил, что сможешь мной управлять, – говорю я.

– Я любил тебя. Любил нашу жизнь. Но после Стеллы…

– Ты не смог контролировать ее, и это свело тебя с ума. И ты выместил обиду на Бланке.

– Шарлотта, пожалуйста. Я допустил ошибку, признаю. Но нельзя же за такое детей отбирать. Я этого не заслужил.

– А знаешь, с кем еще обошлись незаслуженно? С Бланкой.

Фил снова пытается вмешаться, голос у него нервный, почти отчаянный, кожа приобретает зеленоватый оттенок.

– Давайте сосредоточимся на конструктивных «я-высказываниях» и обсудим, что делать дальше.

– Фил, – говорю я. – Можно нам поговорить с глазу на глаз? Может, вам стоит выпить водички? Или посидеть отдохнуть немного.

Он оттопыривает ворот рубашки, будто в комнате стало слишком душно.

– Нет, я должен присутствовать, чтобы все прошло мирно, справедливо…

– Просто дайте нам поговорить, хорошо? – жестко обрывает его Пит.

Фил медленно встает и неуверенно направляется к двери кухни.

– Простите, нам нужно, чтобы вы ушли в другую часть дома, – добавляю я.

Фил кивает, слегка ошеломленный, и вскоре мы слышим его шаги на лестнице. На мгновение мне представляется, что он – наш ребенок, а мы – его родители, отправившие его к себе в комнату. Я вспоминаю те дни, когда мы с Питом были одной командой. Но ностальгия длится лишь миг.

– Ты прав. Я солгала насчет дневника, – говорю я. – Она не писала там об изнасиловании. Она призналась мне лично.

– Перед смертью? – уточняет он. – Почему ты мне ничего не сказала?

– Я хочу, чтобы ты кое-что увидел.

Я достаю телефон и включаю видео. Стелла – или, вернее, Бланка в теле Стеллы – вещает из «Кастрюли». Я сократила запись до самого важного, обрезав лишнее.

– Я пробую его виски, – говорит Стелла. – Потом он засовывает язык мне в рот. Он хватает меня, сжимает. Мне не нравится.

Пит смотрит, и его лицо каменеет.

– Почему она так говорит? Это что, спектакль? Ты ее этому научила? И текст сама придумала? Это отвратительно.

Я ставлю запись на паузу.

– Ты ведь знаешь, что никто не может заставить Стеллу говорить то, чего она не хочет, – напоминаю я. Затем снова нажимаю на воспроизведение.

– Папа не слушает, – продолжает Стелла. – Толкает меня на пол, поднимает юбку, раздвигает колени. Все время говорит, какая я красивая. Он входит в меня, больно…

Глядя на экран, Пит яростно трет глаза, проводит руками по лицу, сжимает и растягивает кожу так сильно, что кажется, что глазные яблоки вот-вот вывалятся из орбит, а нос и рот превратятся в бесформенную массу.

– Этого не может быть. Это фейк. Ты все подделала. Это не Стелла.

– Это Стелла, – отвечаю я. – И Бланка.

– Гребаное безумие, – ворчит Пит. Даже если бы он еще любил меня, даже если бы у него оставалась хоть крупица доверия, он все равно не смог бы осознать, что Бланка прячется внутри Стеллы. У него много сильных сторон, но воображение к ним не относится. – Ты же знаешь, что я никогда и пальцем не тронул бы Стеллу. Никогда, мать твою.

Я пожимаю плечами.

– А полиция этого не знает. Органы опеки тоже. Они увидят видео, где твоя дочь говорит, что ты ее тронул, и им этого хватит.

Лицо Пита становится мертвенно-бледным.

– Ты не заставишь ее повторить этот трюк на допросе. Одной записи недостаточно.

Может, он и прав: одной видеозаписи действительно мало. Представители власти захотят поговорить со Стеллой лично. Возможно, они дадут ей манекен и попросят показать, что произошло. Бланке придется пережить это унижение – в незнакомом месте, перед чужими людьми. Не могу быть уверена, что она найдет в себе силы снова открыться.

Но Питу я свои сомнения не покажу.

– Я отдам видео полиции, а там посмотрим, – говорю я.

– Бесчувственная сучка, – бросает он.

Я лишь слегка пожимаю плечами. Семья – это не сказочный домик, где веселятся и играют беззаботные крольчата. Семья – это люди в масках, которых ты никогда не поймешь до конца.

– Или я просто возьму девочек и уйду, – добавляю я. – Мне не нужен дом. И половина имущества. Лишь бы просто на жизнь хватало.

Пит трет глаза. Он искренне плачет. Впервые с тех пор, как умер его отец. Я замираю, не зная, как реагировать. Да, он предатель и лжец, но еще – человек, который заботился обо мне. Тот, кто прижимал к груди новорожденную Стеллу, успокаивая ее.

– Луна. Моя малышка, – всхлипывает Пит.

Я бы посочувствовала ему, если бы он плакал по обеим девочкам.