Ирина договаривается с Питом, что на следующий день сама заберет Стеллу. Ему она говорит, что отвезет ее к себе домой на урок вязания, но на самом деле в шесть часов вечера приведет ее на детскую площадку, где буду ждать я. Это подходящее время – в сумерках меньше шансов, что кто-то станет невольным свидетелем происходящего.

Стелла идет медленно, еле волоча ноги, словно каждое движение дается с трудом. Лицо безучастное, пустое, безжизненное. Она не выглядит ни несчастной, ни разгневанной, ее нельзя назвать беспокойным духом. Но ведь и Бланка при жизни казалась такой же безмятежной.

За все те часы, что она нянчилась со Стеллой, я ни разу не предложила ей провести время вместе, не удосужилась даже с ней прогуляться. Потому что платила ей и была занята своей работой. А теперь думаю: почему я не выкроила хотя бы полчасика? Почему ни разу не пригласила ее в кафе?

Когда мы подходим к «Кастрюлям с супом», вечернее небо уже начинает темнеть. Площадка почти пуста, только двое подростков лениво курят, свесившись с игровой конструкции. Кончики их сигарет мерцают во мраке. Ирина уверенно шагает к ним, бросает пару слов, и мальчишки мотают головами, спрыгивают на землю и убегают, будто их спугнули.

– Что вы им сказали? – спрашиваю я.

– Я сказать: «Ну что, красавчики, кто хотеть поцеловать бабуля?» А потом делать вот так. – Ирина комично складывает губы трубочкой.

– Очаровательно.

Мы поднимаемся по ступенькам к «Кастрюлям», я беру холодную как лед руку Стеллы и подвожу ее к самому большому из бетонных цилиндров. Стоять на склоне неудобно – хочется или устроиться внутри какого-нибудь цилиндра, или влезть по нему. А Бланка проводила здесь целые часы.

Я отдаю свой телефон Ирине и прошу ее записывать происходящее. Никто, кроме меня, этого не увидит. Всякий решит, что я сумасшедшая и подговорила Стеллу изображать Бланку. Но мне нужно доказательство – хотя бы для самой себя.

Я оборачиваюсь к дочери, но мои слова предназначены не ей. Я говорю с духом, который спрятался внутри.

– Стелла любила тебя, – начинаю я. – Ради нее ты должна поговорить со мной. Скажи, что случилось. Я хочу помочь тебе обрести покой. Это тело принадлежит Стелле, и ты должна вернуть его.

Стелла кивает.

– О да.

Мурашки пробегают по моей по коже. Это согласие или отказ от общения?

Я не сдаюсь.

– Ты должна рассказать. Я виновата, что не спрашивала тебя раньше, все ли в порядке. Теперь я это делаю. Я слушаю и буду тебя расспрашивать, пока не услышу ответ. Я знаю, что-то случилось. Знаю, что ты злишься. Что кого-то ненавидишь.

– Если заговорю – ты рассердишься. – Ее акцент становится сильнее. Бланка прожила в Англии столько лет, но так и не смогла от него избавиться. Теперь я понимаю почему: она ведь почти ни с кем не общалась, кроме Ирины.

– Я не буду сердиться, обещаю. Что бы ты ни сказала. Я хочу помочь тебе обрести покой. Ты ведь тоже этого хочешь, правда? Но я не смогу ничего сделать, пока ты не объяснишь, что тебе нужно. Мы нашли дневник. Думаю, ты хотела, чтобы мы его прочли. Yes atum yem ayd mardun.

– Пит, – произносит Стелла с нескрываемым отвращением. И куда делся певучий тон? Я вдруг понимаю, что разговариваю непосредственно с Бланкой. Последние черты Стеллы тают. У меня кружится голова. Это ощущение невозможно описать – дух, стоящий передо мной, будто бы на мгновение отворил дверь в другой мир.

У меня подкашиваются ноги, колени дрожат, но потом я чувствую прилив энергии. Я была права с самого начала. Это не Стелла. Наконец-то дух поднялся из глубин и теперь говорит со мной. Мы делаем то, чего никогда не делали при жизни Бланки, – ведем честный разговор.

– Вспомни день, когда ты пришла за чеком, – говорю я, борясь с дрожью в голосе, – что тогда произошло?

Стелла задумывается.

– Сначала он говорил приятный вещи. Что я сегодня красивая. – Она умолкает, взгляд у нее отрешенный.

– Папа Стеллы, – уточняю я, хотя в горле уже встает ком. – Пит? Ты о нем?

– Отец Стеллы. Он пил коричневую воду.

– Виски, – заключаю я. Он иногда позволяет себе выпить, чтобы расслабиться. – И что было дальше? – спрашиваю я, хоть и боюсь услышать ответ.

– Он говорит, что я загадочная. Что хочет узнать меня лучше. Я не знаю, что отвечать. Тогда он подходит близко. И целует меня.

Она закрывает глаза, погружаясь в воспоминания. Детское лицо Стеллы вдруг становится совсем другим – взрослым. Такое выражение у нее я вижу впервые: это лицо женщины, которая вспоминает свой первый поцелуй. Горький и вместе с тем сладкий. Неожиданный.

Стелла продолжает:

– Я пробую его виски. Потом он засовывает язык мне в рот. – Она морщится, будто хочет смыть этот вкус. – Он хватает меня, сжимает. – Ее лицо перекашивается, кулаки бессильно сжимаются в воздухе. Таких ярких эмоций я никогда в ней не видела. – Мне не нравится. Я хочу домой.

– Ты сказала ему об этом? – спрашиваю я.

Стелла молчит, и внутри у меня все холодеет. Бланка наверняка тогда не протестовала. Это ведь та самая женщина, которая боялась даже стакан воды попросить. Могла ли она найти в себе силы и остановить своего работодателя? Скорее всего, молчание казалось ей самым безопасным выходом. Может, она просто позволила случиться неизбежному – как баклан, который сдается на милость ястребу.

– Что было потом? – говорю я, хотя, кажется, уже знаю ответ.

Ее слова вырываются торопливо, будто она боится, что не успеет договорить.

– Папа Стеллы не слушает, толкает меня на пол, поднимает юбку, раздвигает колени. Все время говорит, какая я красивая. Он входит в меня, больно… – Она закрывает лицо руками.

У меня разрывается сердце. Я вижу ее: она лежит, безвольная, неподвижная, словно сломанная кукла. Но, может, хоть мыслями Бланка была где-то далеко. Может, она спасалась, превращаясь в своего героя – Доктора Кто, побеждавшего врагов фирменной звуковой отверткой[27].

– Мне так жаль, – тихо говорю я. – Мне очень, очень жаль. Ты ни в чем не виновата. – Если бы только она рассказала мне тогда… Но я понимаю, почему она молчала, – от страха. Она боялась, что я не поверю, что обвиню ее. И, наверное, была права. Тогда я бы ни за что не поверила, что Пит на такое способен. Слезы катятся по моим щекам. Я плачу за Бланку, за Стеллу и за Ирину, которая вынуждена слушать этот жуткий рассказ.

Теперь все становится на свои места. Я понимаю, почему Стелла – вернее, Бланка – уносит еду в свою комнату и не садится с Питом за один стол. Понимаю, почему, когда он пытается поднять ее, она безвольно повисает и почему после купания ускользает от него, как вода сквозь пальцы. Он думает, что она взрослеет, но на самом деле он просто внушает ей отвращение.

И, несмотря на весь ужас и горечь, где-то внутри меня вспыхивает гордость за Бланку. Она научилась управлять ненавистью, чтобы вернуться и отомстить.

– Он трогать Стеллу? – резко спрашивает Ирина. Я вздрагиваю. Об этом я даже не думала. Пит, которого я знала и любила, исчез. Его место занял другой человек, изменник и предатель. А потом появился третий, еще страшнее, – тот, кто изнасиловал Бланку. Существует ли четвертый, самый ужасный, способный причинить боль собственной дочери? Я вспоминаю, как он держал Стеллу над ванной, а она кричала так, что ее невозможно было успокоить, – было ли это странным? Нет, тогда он просто думал, что может победить ее страх силой. Стелла решительно качает головой.

– Нет. Не Стеллу.

Я знаю, Пит не посмел бы прикоснуться к Стелле. Это за гранью – даже для него. К тому же Стелла не стала бы молчать. Она бы сразу рассказала мне, тронь он ее хоть одним пальцем. Стелла, прежняя Стелла, никогда не умела держать язык за зубами, и Пит это знает. Он любил балансировать на грани хаоса, но никогда не позволял ему выйти из-под контроля.

– Что ты хотеть? – спрашивает Ирина у Стеллы. – Что мы сделать для тебя, дорогая? Что нужно, чтобы ты стать свободной?

Лицо Стеллы каменеет.

– Прогоните его.

– О, не волнуйся на этот счет, – отвечаю я. – Он уйдет. Или я. Вместе мы больше не будем.

– Этого мало. Забери у него Стелла.

– Ты хочешь, чтобы он больше никогда ее не видел?

– Никогда, – твердо отвечает она. – Он никогда ее не увидит.

Справедливо. Пит отнял Стеллу у Бланки, а теперь она отнимает у него дочь.

– Но я не могу этого сделать, – говорю я. – Он ее отец. – Как бы сильно Пит ни обидел Бланку, Стелле он не причинил зла. Я знаю, что он ее любит.

Но знаю я и то, что он не позволит ей быть самой собой. Может, именно поэтому Бланка так легко заняла ее место – потому что Пит всегда давил на нее, пытался изменить, сделать другой. Но это не отменяет того факта, что у него есть законное право с ней видеться.

– Он не уйдет, – повторяю я. – Я не смогу этого сделать.

Стелла пожимает плечами.

– Тогда и я не уйду.

Меня пробирает дрожь от мысли о том, что Бланка останется навсегда. Но она ставит передо мной невыполнимую задачу, совсем как в сказках. Найди кольцо, выброшенное в морскую пучину. Обрати солому в золото.

Но в каждой сказке есть выход. И здесь он тоже должен быть.

Я принимаю решение. Хорошо, я сделаю то, о чем просит Бланка. Всеми правдами и неправдами. В конце концов, это ее первая просьба.

– Если Пит уйдет, ты успокоишься? Все закончится?

Стелла кивает.

– О да.

Ирина говорит, что отвезет Стеллу домой и будет ждать, пока я не придумаю план. Но мне тревожно от мысли, что она останется с Питом.

– Тебе не страшно? – спрашиваю я у Стеллы. Вернее, у Бланки. – После всего, что он сделал?

– Худшее уже позади, – хмуро говорит Ирина.

Я еду в отделение интенсивной терапии, чтобы оставить молоко для Луны. После вчерашней сцены с Питом и Киа медсестры смотрят на меня настороженно, но они не могут запретить мне навещать дочь. Добрая пожилая медсестра, та самая, которая вчера угостила меня чаем, приносит новый молокоотсос. Потом я сажусь на поезд и еду в Оксфорд, в дом матери. Мне нужно побыть одной. Нужно спокойно поразмыслить. Я понятия не имею, как осуществить задуманное, но, по крайней мере, знаю, к чему надо прийти.

Этот дом достался мне после смерти Эдит, но все это время у меня не хватало духу сюда приехать. Сразу после похорон я вызвала клининг, но сейчас дом пахнет сыростью и холодом. В кухонных шкафах – скудные запасы: несколько банок с запеченной фасолью и пачка печенья. На кухне в сушилке для посуды вижу простую белую подставку для яиц. Последний предмет, к которому прикасалась Эдит перед тем, как уйти из этого мира.

Я беру в руки подставку для яиц и смотрю на птичий столик-кормушку за окном – он похож на миниатюрное швейцарское шале. Мама всегда следила, чтобы домик был полон: закупала впрок специальные съестные шарики для птиц, но никогда не делала их сама. Даже ради своих любимых пернатых она не готова была возиться на кухне.

Наверное, ее искренне озадачивало, почему мне так нравится готовить. Зачем тратить столько усилий на то, что исчезнет через несколько минут? Возможно, я тоже немного пугала ее своей непохожестью. Нет, мной не овладели демоны, но я все равно отличалась от нее – даже отношением к деторождению.

Ее роды длились двое суток – они были поистине мучительные, изнурительные. Она осталась одна, отца к тому времени уже не стало. Доктор вытащил меня щипцами. Как рассказывала Эдит, я выглядела «как облезлый помидор – зрелище не для слабонервных». Она поделилась со мной этими воспоминаниями, когда я была беременна Стеллой. Зачем?

На птичий столик садится малиновка и не находит еды. Она смотрит на дом с нетерпением, словно спрашивает: «Ну где же ужин?» Возможно, Эдит когда-то наблюдала за этой самой птичкой.

Я перерываю кухню в поисках шариков, но их нигде нет. Открываю шкаф под лестницей. На отдельной полке лежат выцветшая детская панамка, маленький желтый бинокль и записная книжка – «Птичий дневник Шарлотты». Внутри – список птиц, которых я мечтала увидеть, и нарисованный цветными карандашами дятел. Я провожу пальцем по его крылу. Мама могла бы выбросить все эти вещи. Но она их сохранила, как будто верила: однажды мы снова отправимся гулять и искать птиц, вооружившись биноклем. Я снимаю с крючка ее старый синий дождевик и прижимаю к лицу.

Она всегда брала его с собой и расстилала на траве, когда мы устраивали пикник. Она терпеть не могла сидеть на земле. В моей голове складывается список ее особенностей:

1) сенсорные трудности;

2) гиперфокус;

3) грубость;

4) срывы.

Я знаю, что сказала бы Шери. Возможно, она права. Я выворачиваю карманы дождевика, словно надеясь отыскать там ответ, но нахожу только старые клочья бумажных салфеток. Опускаюсь на пол и долго сижу, перебирая воспоминания о маме. Меня всегда обижало, что она не смотрит мне в глаза. Я думала, что я ей неинтересна.

Но теперь я понимаю: ее ум работал иначе. Когда она сказала про «зрелище не для слабонервных», она не хотела меня обидеть. А просто пыталась подготовить меня к первой встрече с ребенком, чтобы я не пугалась, если вдруг не почувствую любви к малышу с первого взгляда. И, наверное, искренне недоумевала, когда у меня на глаза навернулись слезы.

Я возвращаюсь на кухню. Жаль, что я не поблагодарила ее за те две банки горчицы. Теперь мне кажется, что это было не пренебрежение, не знак равнодушия, а попытка подарить что-то практичное. Она думала, что я обрадуюсь. Две маленькие баночки не займут много места в доме, к тому же горчица отлично сочетается с рыбными палочками.

За окном все еще ждет малиновка. Конечно, сытные шарики – самая лучшая пища, но пусть пока перекусит размокшим печеньем. Я выхожу во двор, но птица тут же вспархивает. Я все равно крошу печенье на столик. Глаза слезятся от ветра. Если бы я только догадалась раньше. Маме сложно было поддерживать зрительный контакт. Так что можно было просто любоваться малиновкой вместе.

Через пару часов меня накрывает голод – настоящий, звериный, впервые с тех пор, как я мучилась утренней тошнотой. Я заказываю индийскую еду и с жадностью набрасываюсь на сааг панир и чанна масала. Тепло разливается по телу, желудок приятно тяжелеет. Особое удовольствие доставляет то, что одноразовые пластиковые контейнеры, в которых доставили мой заказ, сожгут где-нибудь за границей или отправят на свалку, а может, они вообще станут частью гигантского (размером с Техас) мусорного острова, плавающего в океане. Как здорово было бы выбросить Пита в центр Тихоокеанского мусорного водоворота и оставить там навсегда. Но я не могу этого сделать. Не могу убить его – иначе попаду в тюрьму и не смогу заботиться о Стелле и Луне.

Если я потеряю Стеллу, то умру. Но если она останется со мной, то, возможно, я переживу потерю Луны. Когда она родилась, я не испытала такого ужаса, как Эдит, но и всепоглощающей любви не почувствовала.

Я могу предложить ему Луну в обмен на Стеллу.

Возможно, Пит согласится. Начнет жизнь с чистого листа, с Киа и без Стеллы – слишком сложной, слишком неудобной и невоспитанной. У Луны будет шанс на нормальную жизнь. Если же Бланка останется с нами, то Стелла долго не протянет, как ни крути.

Нет. Я слишком долго боролась за второго ребенка, потому что Стелле нужен друг. Союзник. И я не могу оставить Луну на воспитание Питу. Я думала, он хороший отец, но нельзя быть хорошим отцом и патологическим изменщиком и насильником одновременно.

Мне больше нечего ему предложить. Но, может, я смогу заставить его принять мои условия. Не пряником, так кнутом. Но как испугать его до такой степени, чтобы он отказался от собственных детей? Ответ приходит сам собой. Все очень просто.

Я пишу Питу сообщение и прошу его назначить встречу с медиатором на следующий день. Говорю, что хочу «обсудить дальнейшие шаги и запустить процесс». Сухо, деловито, в стиле Нейтана. Достаточно расплывчато, чтобы Пит терялся в догадках. Развод? Опека? Раздел имущества? Пусть ломает голову. Пусть нервничает. Пусть боится.