– Я хочу свой дневник, – Стелла трясла меня, и ее дыхание обжигало мне лицо.

Я резко села. Было уже утро.

– Где папа? – спросила я.

– Готовит завтрак. Мне нужен дневник, – она указала на шкаф Пита.

– Я уже смотрела там, – ответила я, но все равно встала с кровати и открыла шкаф. Стелла молча указала на верхнюю полку, где лежал чемодан Пита. Я потянула его вниз. – Я и там проверила, – сказала я, но потом вспомнила про пакеты, в которые он складывал вещи во время поездок. Они аккуратно лежали в сетчатом кармане.

Дневник был спрятан в самом маленьком из пакетов. Я уже и забыла, что Стелла вела его в дешевом потрепанном блокноте. Я надеялась, что не обманулась в своих ожиданиях и найду в нем ответы.

– Можно? – спросила я, и она кивнула. Я раскрыла дневник наугад: меня встретил частокол непонятных символов. И правда похоже на армянский алфавит. Этими таинственными буквами были испещрены целые страницы, и мне предстояло как-то их расшифровать. Я поймала себя на том, что вывожу буквы на ковре пальцем: сначала t, затем u. Пропуск, а потом знак, напоминающий перевернутую m. Пять комбинаций причудливых символов – и все начиналось заново. Она повторяла одну и ту же фразу. Я открыла предыдущую страницу – та же картина. Пробежалась глазами по всему дневнику – везде один и тот же узор. Месяцами она без устали его переписывала.

– Что это значит? – прошептала я. Зачем писать одну и ту же фразу бесчисленное число раз – для себя?

– Стелла! – позвал Пит. – Шарлотта! Завтрак!

Я взяла ее за руку.

– Можно показать ему?

Стелла покачала головой.

– Хорошо, не буду показывать. Но можно хотя бы оставить блокнот себе?

Она опять покачала головой и приложила палец к губам.

Она не просто не хотела показывать дневник Питу. Она не хотела, чтобы он знал, что я его читала. Что бы ни замышляла Бланка, это касалось только нас двоих.

– Можно хотя бы его сфотографировать?

Она кивнула, я сделала снимок и спрятала дневник обратно в тайник. Потом поставила чемодан на полку – так, чтобы не было заметно, что его вообще брали.

Стелла пошла завтракать, а я схватила телефон, гадая, как бы перевести страницы дневника.

– Шарлотта? – Пит появился в дверях, и я мгновенно спрятала телефон под одеяло. Он поставил передо мной поднос, на котором была тарелка с овсянкой, усыпанной кусочками банана. – Я отвезу Стеллу к Лулу, а потом поеду в офис. Хочу, чтобы ты поела.

– Отлично! – я быстро съела овсянку, чтобы ему угодить, а потом поспешила в комнату Стеллы. Поторопила ее, чтобы она поскорее оделась и почистила зубы. Мне не терпелось остаться наедине с телефоном.

Как только за Питом и Стеллой захлопнулась дверь, я тут же открыла онлайн-переводчик. Я не могла набрать слова из дневника вручную, потому что таких символов не было на клавиатуре, но заметила кнопку с изображением и поняла, что могу загрузить фото. Мои руки дрожали. Разумеется, это оказался армянский. На английской раскладке эти слова выглядели так: yes atum yem ayd mardun.

А вот как звучал перевод: я ненавижу этого человека.

Я похолодела. Какая сильная ненависть. Вряд ли тому, кто пробудил в Бланке это чувство, удастся отделаться покаянием у креста. Наверняка она хочет, чтобы этот человек страдал.

Теперь я понимала: Бланка не испытывала ненависти ко мне. Я была ее союзником, если можно так выразиться. Ведь она показала мне свой армянский дневник. Это не случайно. Она дала мне часть ответов – но далеко не все. Остальное нужно было найти самой.

Я часами бродила по дому, не в силах сфокусироваться на «расследовании». Мысли скакали в голове, как маленькие серебряные шарики по пластиковому подносу, который нужно наклонять, чтобы они попали в лунки. Они сталкивались, перекатывались, отскакивали друг от друга, не давая сосредоточиться на чем-то одном.

В полдень пришла боль, и это уже были не просто схватки Брэкстона-Хикса. Казалось, все мое тело сжали железные тиски. Я опустилась на колени и уперлась лбом в край кровати. Тридцать недель. Еще слишком рано. Я понимала: надо поехать в больницу. Меня наверняка переведут на постельный режим. Но если я сейчас остановлюсь, то потеряю шанс спасти Стеллу. Времени у меня не оставалось.

Мне нужна была информация о Бланке. Я понимала, что Ирина теперь вряд ли захочет со мной откровенничать. Но если пробраться к ней в дом в ее отсутствие, можно тайком осмотреть комнату Бланки, ее вещи. Может, у нее был ноутбук с несложным паролем или она тоже вела дневник. При жизни Бланка оставалась для меня загадкой, но теперь, после смерти, я могу раскрыть ее тайны и секреты. Возможно, скоро я найду ответы – и имя того, кто причинил ей такую боль и вызвал столько ненависти.

У дома Ирины я задержалась, пытаясь угадать, внутри она или нет. Я надеялась, что увижу, как она выходит, и тогда все прояснится. Один раз, набравшись смелости, я прошла мимо окон, чтобы проверить, не сидит ли она у подоконника, но так ее и не увидела. Может, она вернулась к работе в хосписе и сейчас ухаживает за умирающими. Но если она дома, звонить в дверь бессмысленно. В последний раз Ирина ясно дала понять, что думает обо мне.

Сгустились сумерки, и вновь пошел холодный дождь. Я была в таком смятении, что выскочила из дома без куртки и даже без телефона, – и только теперь это заметила. Мимо спешили люди; их лица скрывались под капюшонами, а ручки тяжелых пакетов с продуктами, наверное, больно врезались в ладони.

Я все-таки позвонила в звонок два раза. Я не знала, что скажу, если Ирина откроет. На темном асфальте уже блестели лужи. Я нажала на кнопку в третий раз. В доме было темно, изнутри не доносилось ни звука. Я попробовала открыть окна, но не получилось. Поискала у входа запасной ключ. Но у дома не было даже горшка с геранью.

И тут я заметила тропу между ее домом и соседским. Калитка оказалась не заперта, и я вышла на задний двор. Через забор виднелся соседский участок. На месте, где когда-то стояло джакузи, теперь был недоделанный деревянный настил. Это возмутило меня до глубины души. Неужели они собирались летом жарить свиные отбивные с розмарином и беззаботно обедать под открытым небом на том самом месте, где Бланка когда-то ускользнула в небытие?

Я побродила по унылому, темному саду. Под ногами лежал бетон, кое-где виднелись ржавеющие столы и стулья, а в глубине сада разрослись колючие кусты. Я проверила заднюю дверь – естественно, она была заперта. Повернувшись, я споткнулась о расколотый кусок бетона. Боль пронзила ступню, и я от души выругалась. Наверное, это единственное место, куда Ирина могла спрятать ключ. Я присела, заглянула под осколок. Меня встретила одна только извивающаяся мокрица. Я опустилась на четвереньки. Боль в животе нарастала. Я застонала. Меня охватило отчаяние. Время поджимало. Я должна была срочно попасть в дом, поскорее закончить с делами и бежать в больницу.

Сняв свитер, я обмотала им правую руку, взяла камень и подошла к задней двери. Стекло осыпалось после первого же удара. Отложив камень, я аккуратно расчистила проем от осколков и просунула руку внутрь. Ключа, естественно, не было и здесь. Кто вообще оставляет ключи в задней двери? Я снова взяла камень и разбила им нижнюю часть стеклянной двери. Затем положила свитер на пол с другой стороны, чтобы не порезаться.

Проем был узкий, но я смогла пролезть, несмотря на округлившийся живот. Я почувствовала, как маленький осколок, запутавшийся в волосах, царапнул мне голову. Потом резкая боль вспыхнула в правой ладони – стекло проткнуло свитер. Но зато я пробралась внутрь. На кухню. Впервые за весь вечер я ощутила себя в безопасности. Я включила свет. Кто подумает, что это не Ирина? Я нашла полотенце и прижала его к кровоточащей руке.

Затем прошла в гостиную. На каминной полке теснились фотографии. Новые? Или я раньше их не замечала? Постойте… это что, Стелла? Полдюжины снимков: пухленькая девочка с круглым лицом, в нелепых, уродливых длинных платьях, с тугими косами и даже без намека на улыбку. Я схватила ближайший. На фоне раскинулось огромное серое озеро, а берег усыпан галькой. Когда это Ирина успела сводить Стеллу в такое место? Я пригляделась. Нет, это не Стелла. А Бланка в детстве. Тут не было ни одной фотографии, где Бланке было бы больше восемнадцати. Но ведь она умерла в тридцать с небольшим, так? Ирина будто бы не желала признавать, что Бланка выросла.

Уж не она ли была тем самым человеком, которого так ненавидела Бланка?

Дверь в коридоре вела в спальню Ирины. Тут стояли большая кровать, покрытая лоскутным одеялом, словно нарочно сшитым из самых уродливых тканей, комод с зеркалом, массивный старинный шкаф, на окне висели кружевные занавески, слегка приглушавшие свет, а на стене – распятие. Где же тогда спала Бланка? Неужели в передней, на том крошечном велюровом диванчике?

Я вернулась в коридор и заметила еще одну дверь, поменьше. Ее трудно было разглядеть – она пряталась под лестницей. Я открыла ее, и меня обдало холодным воздухом. Я увидела бетонные ступени, уходящие вниз. Почувствовала запах сырости и земли. Невидимый железный кулак сжал меня, и мне пришлось остановиться. А когда хватка ослабла, я почувствовала, как что-то теплое стекает по ноге. Я не могла пока думать об этом. Разгадка была слишком близко, я ощущала это каждой клеткой. Возможно, другого шанса раз и навсегда освободить дочь от Бланки у меня попросту не будет. Я должна спуститься по этим ступенькам.

Они вели в подвал, где оборудовали спальню. Я увидела узкое окошко на уровне земли, ковер с запахом плесени, стул, заваленный одеждой. На детской кровати лежали бордовые простыни с белой стрелой на желтом круге. Похоже, эмблема из «Звездного пути». Детская комната для взрослой женщины.

На стене висел постер из сериала «Доктор Кто»: ТАРДИС[22] парила в космосе, ее дверь была открыта, изнутри лился свет. «Allons-y» – гласила надпись. «Поехали». Я всматривалась, отчаянно пытаясь найти хоть какую-то подсказку. Может, Бланка лелеяла мечты о путешествиях к краю Вселенной и потому у нее был такой отрешенный взгляд?

– Убирайся, – приказал голос Ирины. Спокойный, будничный, но в этом спокойствии скрывалась такая ярость, что воздух вокруг будто бы накалился. Теплая струйка снова потекла по ногам. На миг мне стало стыдно – неужели я описалась от страха? Но нет. Слишком много влаги. Вода капала на ковер, пропитывая ткань, намочила мои ботинки. Мне нужно было в больницу, и немедленно, но Ирина стояла, преградив путь к лестнице. Несмотря на то, что ей было под шестьдесят (лет на двадцать больше, чем мне), силы и закалки ей было не занимать. А я? Я была всего лишь слабой, истощенной беременной женщиной, у которой воды отошли на десять недель раньше срока.

Я оперлась рукой о стену, пытаясь сохранить равновесие, и заметила едва различимые линии. Они начали проясняться. Это были кресты. Целый рой крестов. Я заморгала.

– Что это за метки? – спросила я.

– С тех пор, как она маленькая. Я тебе уже говорить об этом. Если она плохо себя вести, она стоять носом к крест, пока я не разрешить уйти.

Меня пробрало до костей. Как долго маленькая Бланка здесь стояла? Насколько суровым было наказание? Неужели Ирина запирала ее тут на долгие часы, не давая еды и не пуская в туалет? Возможно, именно тогда в голове Бланки зародилась мысль: «Я ненавижу этого человека».

Я бессильно опустилась на кровать, но она оказалась сырой и холодной. Именно на ней Бланка спала в детстве. С тех пор даже постельное белье не поменяли. Ирина могла бы купить ей новое или хотя бы подсказать, что пора это сделать. Такие мелочи – забота о своем пространстве – иногда могут хоть немного скрасить жизнь.

– Как вы могли допустить такое? – упрекнула я, указывая на детскую кровать, на постеры.

Ирина фыркнула.

– Сейчас вы, люди, говорить детям, что они мочь все. Это не помогать Бланка. Она плохо говорить по-английски, плохо ладить с людьми. Она иметь мало выбор в работе.

Я оглядела комнату. Тусклый свет едва пробивался в окно, которое и так почти полностью закрывали мусорные контейнеры. Передвинуть их было совсем несложно, но Бланка этого не сделала. Одно движение – и свет хлынул бы внутрь. Но она просто не смогла.

– Чем она занималась все время? – мой голос был едва слышен. Мне было так больно, что каждое слово давалось с трудом.

– Телесериалы. Она смотреть одни и те же, по много раз. Глядеть в компьютер и узнать много вещей об этом «Доктор Кто».

Если так и складывалась жизнь Бланки, неудивительно, что у нее началась депрессия. Она перестала жить за годы до своей смерти. Обвиняла ли она в этом свою мать?

Ирина дотронулась до постера – до ТАРДИСа, парившей в космосе с приоткрытой дверью, из которой струился теплый свет – такой же манящий, как уютная кухня в зимний вечер.

– Я думала, она счастливая, – сказала Ирина, смахивая слезы.

Ирина могла бы помочь Бланке жить иначе, жить полной жизнью. Но и Бланка сделала свой выбор. Она решила остаться здесь, среди подвального мрака и выцветших крестов на стене. Она вернулась из мертвых не потому, что ненавидела свою мать. Тогда кого же?

Внутри меня все переворачивалось, будто кто-то взял палку и стал нещадно перемешивать мои внутренности. Мое время истекало. Мне срочно требовалась помощь. Пришла пора быть предельно прямолинейной.

Я с трудом поднялась и сжала руку Ирины так сильно, что услышала, как затрещали ее кости.

– Бланка вернулась. Она рисует кресты на моих стенах. Пишет в дневнике Стеллы о том, что ненавидит кого-то. Кого? Скажите!

Ирина покачала головой.

– Если Бланка вернуться, она прийти ко мне, а не к тебе.

И тут боль снова накрыла меня с головой. Казалось, я вот-вот умру. Все мысли спутались. Из меня снова хлынула вода.

– Мне нужно в больницу, – прошептала я. – У меня нет телефона. Пожалуйста, вызовите скорую. – Я сомневалась, что смогу подняться по лестнице.

С каменным лицом Ирина вышла из комнаты, оставив меня в одиночестве, и я рухнула на колени, не в силах больше терпеть боль. Из горла вырвался стон, глухой и протяжный, – на крик у меня уже не хватало воздуха. Конечно, она хотела меня наказать, даже если Бланка вовсе этого не желала. Причин было предостаточно, но самая очевидная звучала так: у меня была дочь, а у нее нет. Боль снова захлестнула меня, лишив возможности думать, превратив меня в существо, издающее лишь низкие, нечеловеческие звуки.

В промежутке между схватками вернулась Ирина. Теперь на ней был надет фартук, а в руках она несла ворох каких-то вещей. Она закрыла дверь, и я запаниковала. Зачем?

– Нет-нет. Позвоните в скорую! Позвоните Питу! Пожалуйста! – взмолилась я перед новым приступом боли.

Меня едва не стошнило. В это время Ирина, опустившись на колени, расправляла на затхлом ковре занавеску для душа.

– Слушать меня. Ты должна быть спокойна. Я это делать много раз.

– Нет, нет, нет, – лепетала я. – Я не буду рожать здесь… Я не смогу… Не сейчас!.. Стелла в опасности… слишком рано… ребенок умрет… я умру…

Ирина покачала головой:

– Воды отходить. Поздно. Слишком поздно для больница.

– Что? Нет. Пожалуйста, вызовите скорую. Хотя бы позвоните Питу! Пожалуйста! – умоляла я, затем новая схватка унесла меня в темный водоворот, где не существовало ничего, кроме боли. Все утратило смысл, даже я сама. Остались только мучения и стоны. Когда я все же вынырнула из этого омута, то почувствовала, что Ирина уже сняла с меня кроссовки и теперь стаскивает джинсы для беременных. Я слабо запротестовала, но новая волна боли лишила меня сил, и я позволила Ирине снять и нижнее белье.

У меня начались роды. Слишком рано. Слишком внезапно. В голове крутилось: я не выживу, и мой ребенок тоже. Мы оба истечем кровью. А потом Ирина унесет безжизненный комочек плоти и зароет в компост. Мой ребенок в обмен за ее. Вот чего она хотела с самого начала.

Схватки накатывали одна за другой. Меня стошнило. Ирина велела мне лечь на левый бок и подала стакан воды. На вкус она была как ржавые монеты.

– Не уходите, – умоляла я. Она снова исчезла, но вскоре вернулась с ножницами, завернутыми в тряпку.

В редкие минуты, когда разум прояснялся, я смотрела на белый потолок и видела там маленькие бугорки – они были похожи на лишай. Бланка тоже когда-то смотрела на этот потолок и мечтала о далеких мирах, о галактиках, о путешествиях на корабле ТАРДИС. Я закрыла глаза и увидела нас с ней в красной пустыне. Три солнца поднимались над горизонтом: на новой планете начинался рассвет.

Резкая пощечина вернула меня в холодную, сырую комнату. За ней последовала еще одна.

– Шарлотта! Слушать! Ты не мочь спать. Ты тужиться. Сейчас, Шарлотта!

– Нет, – простонала я. – Я не могу, не могу. Прошу…

Я снова закрыла глаза, чтобы вернуться в красную пустыню. Я заслужила это наказание. Я была согласна на все, лишь бы это скорее прекратилось. Пусть мой ребенок умрет и свадебное платье Ирины станет его саваном.

Ирина села за моей спиной и с нечеловеческой силой притянула меня к себе. Схватила меня за руки.

– Шарлотта. Ребенок идти. Быть готова. Надо тужиться.

Боль вспыхнула ослепительным белым солнцем, и я оказалась внутри него. Меня окружили женщины, шептавшие молитвы. Это были не Эдит и не Дайан. А Ирина. Ее мать. И мать ее матери. Я была дочерью Ирины, которая родила на свет ее внучку. Женщины ее семьи кружили, молились, приносили чай, укрывали меня полотенцами, а где-то в воздухе витал запах свежайших лепешек. Эти женщины жили, выживали, готовы были на все ради своих дочерей. Я должна стать такой же. Не дать этой линии оборваться на Бланке. Это в моих силах.

Ирина не виновата в том, что Бланка умерла. И я не виновата. Я почувствовала любовь – теплую, укутывающую. Я тужилась. Тужилась. Тужилась.

И вдруг все стихло. Ирина быстро и ловко обрезала что-то ножницами и взяла на руки крошечный сверток. Младенец был таким маленьким, что легко уместился бы в моих ладонях. Он был с головы до ног покрыт белой липкой смазкой.

– Девочка, – сказала Ирина, и голос ее задрожал. Нет, она не ненавидела меня. Но я боялась поднять глаза. Боялась снова стать плохой матерью.

Ирина сжала мое плечо.

– Ты хороший мать, – произнесла она.

Я посмотрела на нее, и нас будто бы связала тонкая, неуловимая нить. Да, не ее вина, что Бланка умерла. Ирина была неидеальна, но сделала все, что могла. Как и я.