Когда Пит уехал на работу, я зашла в комнату Стеллы и сказала, что готовлю для нее сюрприз.

– Я сейчас пойду по делам, а тебе придется немного побыть одной, – объяснила я. Уроков не было из-за рождественских каникул. Обычно я боялась оставлять ее дома без присмотра, но теперь мы обе знали: восемь лет ей только на вид.

– Я не могу взять тебя с собой, иначе сюрприза не получится, – пояснила я.

Она кивнула.

– Со мной останется Веточник, – сказала Стелла. Она все еще дорожила куклой, которую смастерила вместе с Ириной.

Я отправилась в центр Масвелл-Хилла за продуктами для гомгуша, рецепт которого я отыскала в интернете. Купила картошку, пиво и отстояла очередь в дорогой мясной лавке, куда прежде никогда не заходила, чтобы взять три фунта нарезанной кубиками баранины.

Вернувшись домой, я попросила Стеллу пойти к себе и пока заняться вязанием.

– Мне нужно время, чтобы закончить сюрприз. Когда все будет готово, я тебя позову.

По рецепту тушить это блюдо нужно было в тандыре – глиняной печи, в которой также пекли хлеб. К сожалению, у меня больше не было черной кастрюли Ирины, поэтому пришлось довольствоваться своей бледно-бежевой. Рагу готовилось долго – несколько часов. В конце я плеснула в кастрюлю немного армянского вина – всего капельку, для аромата. Я прекрасно помнила, кто затаился в теле моей дочери. Бланка.

Я накрыла стол на одну персону – с такой тщательностью, будто ждала важного гостя. Сложенная салфетка, ложка, вилка, кружка. Разогрела лаваш. Эта церемония была полной противоположностью семейным ужинам, по которым я так скучала последние недели. Я всегда считала, что люди должны есть вместе. Но мне хотелось показать Бланке свое уважение. Гомгуш – праздничное угощение. Прекрасно. Сегодня Бланка-в-теле-Стеллы будет пировать. В первый и, надеюсь, в последний раз она будет сидеть за нашим столом. И есть из керамической тарелки ручной работы, а не из пластикового стаканчика от йогурта.

Наконец я постучала в дверь Стеллиной комнаты.

– Все готово.

Стелла появилась в своем любимом темном платье, которое надевала только по особым случаям. Мы спустились на кухню. Она молча обвела взглядом стол, накрытый лишь для одной персоны. Лицо ее оставалось бесстрастным, но мне показалось, что в глазах промелькнуло что-то живое – возможно, искра предвкушения или даже радости.

– Прежде чем ты сядешь за стол, – начала я, – хочу тебя поблагодарить. За все, что ты сделала. За помощь, за труд. Надо было сказать это раньше, но лучше поздно, чем никогда. Спасибо за все.

Стелла села за стол и сощурила незнакомые, темные глаза. Я поняла, что она хочет остаться одна.

– Н-не… не буду мешать, – сказала я.

Я села на диван, затаив дыхание и прислушиваясь. Звяканье ложки о тарелку, прихлебывание, чавканье… Облизывает ли она пальцы? Возможно. В некоторых культурах чавканье – это признак того, что блюдо понравилось, вежливая форма похвалы повару. Я надеялась, что Бланка всем довольна, ведь это была ее последняя трапеза за нашим столом.

Когда я вернулась на кухню, ее тарелка была пуста, точно ее вылизал голодный зверек.

– Еще? – спросила я и тут же положила в тарелку еще одну щедрую порцию гомгуша. В итоге Бланка съела три порции. Она одиноко сидела за нашим длинным столом, сгорбившись над едой, и одной рукой крепко прижимала к себе тарелку, будто боялась, что я ее отниму. Я вспомнила вопрос, который однажды обсуждала в своей колонке по этикету. Как-то мне написали такое письмо: «Дорогая Шарлотта, я женщина с хорошим аппетитом, и друзья иногда говорят мне: "Ого, сколько ты уминаешь!" Вежливо ли комментировать, сколько ест женщина?»

Чтобы дать развернутый ответ, я поговорила с одной известной феминисткой. Она рассказала, что страх перед ненасытностью женщины глубоко укоренен в обществе. «Женщинам нельзя занимать чересчур много места и слишком уж много хотеть» – вот как она это сформулировала. Тогда ее слова показались мне чепухой. С какой стати кому-то бояться женщину, поглощающую плотный ужин? Разве кто-то всерьез думает, что лишняя порция пасты или пара дополнительных ложек десерта способны пошатнуть основы патриархата? Скорее уж это похвала: мол, молодец, что не поддалась давлению общества с его анорексичными идеалами. Здорово, что ты так любишь жизнь!

Но сейчас… сейчас я вдруг поняла, что в неуемном аппетите есть что-то пугающее, что-то первобытное. Что-то глубоко неестественное. Бланка ела не просто жадно, а скорее отчаянно, как будто хотела заполнить бездонную пустоту внутри. Разве столько вообще поместится в желудке у восьмилетнего ребенка?

– Что теперь? – спросила она низким, почти чужим голосом, когда наконец поднялась из-за стола.

– Пойдем в твое любимое место, – ответила я.

Она не спросила, почему мы идем на улицу в такую темень, просто безропотно ждала, пока я натяну на нее куртку. Я повела ее на детскую площадку. Она шла рядом молча, будто уже знала, что будет дальше. Я выбрала это место из уважения к ней. Хотела показать, что в этот раз я учла ее желания. А еще мне хотелось, чтобы нам никто не мешал. Бланка тяжело шагала рядом, и я вдруг ощутила с ней странное родство, которое прежде было мне недоступно. Мы вместе двигались к одной цели.

Воздух был пропитан дымом, пахло жженой листвой. Уличные фонари тускло освещали дорогу, оставляя пятна света на мокрой мостовой. Я поглядывала на горящие окна домов и чувствовала глухую зависть к этим людям с их счастливой, нормальной жизнью в престижном Масвелл-Хилле. Они даже не подозревали, какой мрачный обряд разворачивается прямо под их окнами.

Название этого района – Масвелл – происходило от словосочетания «Моховой колодец»[21]. Так назывался целебный источник, которому приписывали чудодейственную силу. Если бы я могла отыскать его, если бы могла окунуть Стеллу в его воды, «смыть» с нее Бланку… Но вместо источника я привела ее к утиному пруду. Мы шли вдоль берега, выдыхая облачка пара.

Стелла, укутанная в куртку, казалась непривычно крупной, капюшон сползал ей на глаза, длинная юбка собирала грязь с мокрой земли, а насквозь промокшие кроссовки хлюпали. На ее лице застыло выражение каменной, безмолвной покорности.

Бетонная дорожка внезапно обрывалась, сменяясь тропинкой, которая вела прямо к воде. Сердце болезненно сжалось от воспоминаний. Мы приходили сюда, когда она была совсем малышкой. Бросали уткам овес и просо и с увлечением обсуждали, есть ли у «Небочаток» секретная база на заросшем острове посреди озера. Стелла тогда болтала без умолку, рассказывая о хитроумных и коварных планах злодеев, а потом мы, затаив дыхание, прятались в кустах, а страх щекотал нам нервы.

Я одернула себя. Пора сосредоточиться на том, ради чего я сюда пришла. Я взяла холодные руки Стеллы – они вдруг показались слишком крупными для ребенка – и заговорила:

– Я не замечала тебя, не думала о тебе. Пользовалась твоим дешевым трудом. Платила до смешного мало и не предлагала больше, потому что ты и не просила. И, честно говоря, мне казалось, что ты плоховато справляешься.

Я замолчала, чтобы перевести дух, и продолжила:

– Но я ценила совсем не то, что нужно. Не так важно, что ты не мыла ее игрушки или забывала распаковать ланч-бокс. Ты была терпелива со Стеллой. Ты любила ее. И даже не успела с ней попрощаться. А я просто отпустила тебя, даже не поинтересовавшись, почему ты несчастна.

Когда просишь прощения – глубоко, искренне, по-настоящему, – то раскрываешь душу. Видишь в ней все: мелочность, эгоизм, страхи – то, что толкнуло тебя на обидные слова и поступки. Не спеша препарируешь всю эту тьму. Иначе другой человек не поймет, что ты проделал работу над собой, чтобы это больше не повторилось.

Я говорила долго. Вылила все, что накопилось внутри, чувствуя, как холод добирается до самых кончиков пальцев. Лицо Стеллы выглядывало из-под капюшона парки – напряженное, замерзшее.

– Я не обращала на тебя внимания, не видела тебя, – сказала я, и мой голос сорвался на шепот. – Но теперь… теперь вижу. Прости.

Стелла тяжело вздохнула, переступая с ноги на ногу.

– Можно уже домой?

– Это еще не все. – Я догадывалась, что она отреагирует именно так. «Слова», – сказала Ирина, когда я пыталась перед ней извиниться. Одними словами не обойтись. Я должна доказать свое раскаяние делом.

Я взяла ее за руку и повела вдоль берега. Мы дошли до закрытого кафе. Все, что мне было нужно, – это кирпичная стена. Я достала из кармана кусочек мела и нарисовала на ней крест на уровне своего носа.

– Прости меня. Теперь я приму наказание. Смотри.

Я включила фонарик на телефоне, показала ей крест, а затем прижалась носом к холодной шершавой стене. Даже в темноте я чувствовала на себе взгляд Стеллы. Я стояла спиной ко всему миру и чувствовала себя уязвимо и беззащитно, как ребенок, ожидающий шлепка.

Но странное дело: с течением времени стыд и страх отступали. На смену им пришло чувство облегчения, будто справедливость наконец восстановилась. Наверное, так чувствовала себя Бланка в детстве. Может, такие вот «стояния» у креста и правда утешали, дарили чувство безопасности. Делали мир понятным. Ясным. Простым. Давали четкую инструкцию. В отличие от жизни в сером мегаполисе, где все хаотично и запутанно, где говорят на трудном языке и подают незнакомую еду. Где люди купаются в роскоши и привилегиях и не догадываются, каково это – потерять отца, которого вытащили ночью из постели и сожгли только за то, что он этнический армянин. Ирина боролась за жизнь с неистовой силой. Ей удалось спасти Бланку, перейти через горы, добраться до Армении, а потом и до Лондона. Но, может быть, эта борьба ее опустошила, сделала равнодушной к родной дочери.

– Теперь я тебя понимаю, – прошептала я. – Прости.

Я на миг прижалась лбом к стене, чувствуя невероятную усталость, а потом обернулась.

Сзади никого не было. Только шумная стена дождя.

– Стелла! – позвала я. Я свернула за угол кафе, обошла его. Никого. Лишь сырость и мрак. – Стелла?

У озера тоже никого не было. Я сделала еще несколько шагов и оступилась. Нога скользнула по мокрым, гниющим листьям, и я рухнула на четвереньки. Ладони горели, колени саднило, дыхание сбилось, а живот свело так, что я не могла вдохнуть.

Вскоре боль немного отпустила, но страх только нарастал.

– Стелла! – закричала. – Стелла! Стелла!

Взгляд зацепился за темное пятно вдали, у ограды. Сердце ухнуло вниз. Нет, это тоже не Стелла, а поваленное дерево, на котором она так любила играть.

– Стелла!

Я дважды обежала пруд, громко повторяя ее имя. Она где-то рядом. Она не могла уйти.

Дрожащими пальцами я набрала номер Пита. Губы онемели от холода и не слушались, слова путались.

– Господи Иисусе, Шарлотта! Как ты могла ее потерять?! Что вы делали в этом чертовом парке в темноте?.. Ладно, неважно. Скоро буду.

Диафрагму так больно сдавило, что я согнулась пополам, хватая ртом воздух. Свет вокруг померк, и лондонский парк исчез, словно его никогда не существовало. Вокруг раскинулась бескрайняя черная пустошь. На горизонте едва мерцали огоньки – их разожгли другие люди, у которых были дрова и кров. А у меня не осталось ничего. Только холод, пробиравший до самого сердца и заморозивший все внутри.

Боль накатила снова. Я вцепилась в ограду, пытаясь устоять, но ноги подогнулись, и я рухнула на землю. Мимо меня кто-то торопливо прошел. Я хотела попросить о помощи, но говорить было слишком больно. Человек наверняка понял, что я в беде, но оставил меня наедине с моими мучениями – возможно, решил, что невежливо лезть не в свое дело.

Пошатываясь, я обошла озеро еще раз. Слезы лились без остановки. Я больше не чувствовала своих пальцев. Казалось, невидимые гигантские ножницы отрезали их, оставив только тупую боль. И я знала, что заслужила это. Я бы хоть все руки отдала, лишь бы вернуть Стеллу. Да что там руки, даже своего нерожденного ребенка.

И тут телефон ожил, издав короткий сигнал. На экране высветились два слова: «Она здесь».

Пит сам открыл дверь, пока я возилась с ключом, судорожно пытаясь вставить его в замок.

– Она вернулась сама. Хорошо, что я не успел уйти. Что, черт возьми, случилось? Как ты могла оставить ее одну?

– Боже, с ней все хорошо?

– Немного замерзла, но в порядке. Она наверху, – ответил он мрачно. Его взгляд был осуждающим. В зеркале в прихожей я увидела свое отражение: лицо обветренное, на щеках грязь, в волосах запутались листья, взгляд растерянный и испуганный.

– Мне нужно к ней, – сказала я, но тут Пит указал на пустую тарелку и бокал на столе. – Постой. Ты что, дала ей вина?

Я скрестила руки на груди.

– Это мое. – Пришлось солгать. Он бы все равно не поверил моим объяснениям.

– Как вы разминулись? И что вообще делали на детской площадке в такой час?

– Бланк… то есть Стелла захотела туда пойти, – начала я выдумывать на ходу. – Мы играли, а потом она вдруг исчезла. Я искала ее, но…

– Слава Богу, она нашла дорогу домой.

– Она у себя в комнате?

– В ванной, греется. Я предложил посидеть с ней, но она отказалась. Наверное, уже начинает стесняться.

– Я поднимусь к ней.

Меня больше всего интересовало другое: довольна ли Бланка моим наказанием? Я рванула наверх, распахнула дверь и застыла. Стелла лежала в ванне, вытянувшись во весь рост. Лицо было скрыто под водой. Мою грудь сдавило ужасом: сколько времени она уже так пролежала? На миг мне показалось, что я смотрю на ребенка, запертого в прозрачном, стеклянном гробу.

– Нет! – закричала я, бросившись к ней. Тут Стелла резко села, распахнула глаза и заморгала. Вода струйками стекала с ее волос. Я схватила Стеллу и вытащила ее из ванны. Моя одежда мгновенно промокла, но мне было все равно.

Я крепко прижала ее к себе, стараясь унять дрожь в руках. Потом отстранилась и заглянула ей в глаза.

– Зачем ты это сделала? Ты хотела меня напугать? Я думала, ты утонула!

В ванную ворвался Пит.

– Что тут происходит?

– Я испугалась, – я выдохнула, стараясь говорить спокойнее. – Стелла с головой ушла под воду. Это опасно, милая.

– Она тренировалась задерживать дыхание, – пояснил Пит. – Как советовал учитель по плаванию. Господи… – он протянул Стелле полотенце.

Мои зубы стучали. Я понимала: это не случайность, а знак. Бланка посылает мне предупреждение: ее терпение на исходе. Она не собиралась топить Стеллу (пока что), но давала понять, что легко может это сделать. Она вселилась в тело моей дочери не ради того, чтобы выслушивать мои извинения или смотреть, как я виновато тычусь носом в крестик. Нет, она требовала чего-то большего, и мне нужно было поскорее выяснить, чего она хочет, пока еще не поздно. Но как это сделать, если она все время молчит? Оставался последний способ.

– Если не хочешь со мной разговаривать, дай почитать свой дневник, – прошептала я, встретив ее мрачный, неподвижный взгляд.

Пит вошел в спальню с подносом, на котором стояли чашка чая и кувшинчик с подогретым молоком. В молоке лениво плавали палочка корицы и завиток лимонной цедры. Чай по-калифорнийски – так мы называли этот напиток. Когда-то в далеком прошлом, во время нашего медового месяца в Испании в одном кафе мне подали именно такой чай – необычный и изысканный. Я влюбилась в его вкус, и с тех пор Пит добивался, чтобы мне его готовили в каждом кафе, куда бы мы ни зашли, и всегда оставлял щедрые чаевые за нашу причуду.

Но сегодня даже этот жест меня насторожил. Я всматривалась в его лицо, наполовину скрытое бородой, и пыталась понять, что изменилось.

– Я не злюсь, – сказал он. – Просто переживаю за тебя.

– Все будет хорошо, – ответила я, хотя зубы по-прежнему предательски стучали. Я наклонилась чуть ближе к нему и наконец поняла, в чем дело. Пропал тот знакомый аромат, который всегда напоминал мне о Пите. Свежесть цитрусовых и легкая нотка карандашной стружки уступили место запаху земли и сырости. Так пах мицелий, растущий во тьме.

Пит ушел вниз, сказав, что ему нужно позвонить, а я сбросила грязные, влажные джинсы и свитер и скользнула под одеяло. Едва я устроилась в постели, как меня пронзила резкая боль. Схватки Брэкстона-Хикса, поняла я, ложные предвестники родов, вызванные стрессом. Если немного полежу и отдохну, все пройдет. И все же боль заставила меня задуматься о будущем. Сейчас я отдаю все силы, чтобы выяснить, чего хочет Бланка. А что я буду делать, когда придется кормить младенца, менять подгузники, не спать ночами? Нет, Бланка должна уйти. До рождения малыша. Только я совершенно не представляла, как ее прогнать.