Когда я проснулась в понедельник, мне ужасно захотелось того масляного хлеба. Мысль о другой пище вызывала приступ тошноты. Ирина пообещала, что зайдет сегодня, но время мы не оговорили. А когда прощались, я была такая сытая, что даже не подумала попросить еще хлеба.

Как вообще можно просить о подарке, особенно о таком? Конечно, она сама поймет, что я жду добавки. Я хотела найти рецепт в интернете, но никак не могла вспомнить название.

Я отвезла Стеллу в школу, и в кои-то веки она разрешила мне чмокнуть ее в макушку. Провожая ее взглядом, я подумала, что она все равно выглядит странно – даже в школьном платье и с причесанными волосами. Голова казалась грязной, а шаркающая походка – неуклюжей.

Домой я спешила с мыслями о том, скольких мучений нам раньше стоило каждое утро. Казалось бы, радуйся переменам и живи себе припеваючи, вот только дома я не находила себе места и не могла ни на чем сосредоточиться – все мечтала о масляном хлебе. Я позвонила Ирине, но в трубке раздался автоответчик. Хотелось крикнуть: «Принеси еще хлеба!» Но я взяла себя в руки, глубоко вдохнула. «Когда придете… если, конечно, вообще к нам собираетесь, принесете немного того хлеба? Если есть».

Чтобы отвлечься, я занялась бельем. Сложила наволочки и простыни, аккуратно завернула их в пододеяльник, как в конверт. Нет-нет да и поглядывала на телефон – но ответа от Ирины по-прежнему не было. В своей колонке я всегда критиковала привычку людей бросать на прощание фразы вроде: «Давай как-нибудь выпьем кофе» или «Надо как-нибудь встретиться». «Советы Шарлотты» учили: «Если у вас нет четких планов, то лучше промолчите и ничего не обещайте». Неужели Ирина согласилась прийти просто из вежливости?

Я оставила ей еще одно послание: «Не знаю, получили ли вы мое первое сообщение, но мы будем рады вас видеть. И если остался хлеб, принесите немного». От тошноты и голода комната поплыла перед глазами. Перед тем как отправиться за Стеллой, я записала третье сообщение: «Пожалуйста, приходите и принесите хлеба».

Она появилась ровно в пять вечера, когда я уже потеряла всякую надежду. Я буквально выхватила у нее из рук муслиновый сверток.

– Ирина! – Стелла побежала к двери. – Ура! Назук! – радостно пропела она, заметив в сумке Ирины жестяную коробочку с тройкой лошадей.

На кухне Ирина, не дождавшись моего разрешения, просто поставила тарелку с назуком перед Стеллой. Я совсем не возражала. Наоборот, мне даже нравилось, что она чувствует себя здесь как дома и без лишних церемоний кормит моего ребенка. Мамочки одноклассников Стеллы всегда уточняли, не сидим ли мы на какой-нибудь особой диете, прежде чем что-то предложить. Когда приезжала мама Пита, Дайан, она буквально засыпала нас вопросами вроде: «Это точно можно?» или «Ничего, если я угощу Стеллу вот этим?». А моей маме, если честно, вообще ни разу не приходила в голову идея предложить Стелле перекус.

Хлеб был еще теплым и понравился мне даже больше, чем в прошлый раз. Ирина с сияющей улыбкой наблюдала, как я доедаю последний кусочек, а Стелла уплетает назук. Обычно мать с таким вот восторгом глядит на ребенка, когда он ест что-то полезное, вроде капусты. Сегодня волосы Ирины были уложены в пышный пучок – закрадывалась мысль, что он накладной. Где такие вообще продаются? Она сделала себе полноценный макияж, тщательно прорисовала брови, надела черный кардиган, белую блузку и черную юбку на резинке.

Только когда я доела хлеб, заметила, что все лицо у меня перепачкалось маслом, и мне стало неловко. Я смахнула крошки со стола в ладонь – мне так сильно хотелось есть, что я даже не удосужилась взять тарелку. Потом встряхнула кусок муслина, в который был завернут хлеб, – от многократной стирки ткань стала тонкой, как паутинка, и напоминала мне пеленки, в которые я когда-то кутала Стеллу. И тут до меня вдруг дошло. Раз хлеб теплый, значит, Ирина испекла его недавно, специально для меня, и снова семь раз раскатывала тесто. Вот почему ее так долго не было. Слезы навернулись мне на глаза. Ирина погладила меня по руке.

После еды меня стало клонить в сон. Мы сидели за кухонным столом, и в какой-то момент Ирина вдруг достала свою гобеленовую сумку и раскрыла ее: внутри лежали пестрые клубки пряжи.

– Я учить Стеллу вязать крючком, – объявила она. – В моя семья девочки учиться этому в три-четыре года. Уже очень поздно начинать.

– Очень любезно с вашей стороны, но, боюсь, это не для нее, – начала я с сомнением. Стелла не любила, когда ей указывали, что и как делать, она предпочитала идти своим путем. К моему удивлению, она, стряхнув с ладошек крошки назука, соскочила со стула и с любопытством заглянула в сумку.

– А что мы будем вязать?

– Что ты хотеть, – ответила Ирина, доставая из сумки крючки, только не пластмассовые, а металлические, словно из другой эпохи. – Давным-давно я учиться вязать с эти крючки, – рассказала она. – Они принадлежать маме мамы моей мамы.

Они вдвоем перешли в гостиную и устроились на диване. Стелла, вопреки моим опасениям, с поразительным вниманием впитывала новые знания.

Ритмично защелкали крючки, а в голове у меня эхом звучала фраза: «мама мамы моей мамы». Тошнота отступила, и самые обыденные ощущения вдруг стали необыкновенно приятными. Я поднялась в спальню и рухнула на кровать. Простыни показались как никогда мягкими, словно их постирали в речной воде и высушили на солнце.

Когда я проснулась, было уже 6:30 вечера. Меня охватила паника – я ведь еще даже не начала готовить ужин! Из кухни доносились приглушенные голоса Ирины и Стеллы и стук ножа по разделочной доске. Щелкнула газовая плита.

Я снова задремала. Разбудил меня чудесный аромат – насыщенный, пряный, такой, какого не купишь ни в одном парфюмерном магазине. Запах привел меня на кухню. Ирина стояла у плиты и что-то помешивала в чугунной кастрюле – ее подарили нам с Питом на свадьбу, но я ей ни разу не пользовалась.

– Гомгуш, – объявила Ирина. Ее щеки порозовели от жара плиты. – Особое праздничное рагу, – пояснила она.

Так вот откуда этот аромат!

– Простите, – начала я, – Стелла должна была предупредить, что мы не едим… – Тут я осеклась. Стелла накрывала на стол: раскладывала приборы и салфетки, сложенные в аккуратные треугольники. Я уловила запах мяты и, кажется, паприки – что-то удивительно знакомое, словно бы из детства, хотя в моем детстве таких кулинарных шедевров и в помине не было: Эдит могла разве что открыть консервы или пакеты с готовой едой. Кухня стала уютной, а окна запотели от жара. Что плохого случится, если Стелла разок попробует мясо? Это все-таки лучше, чем есть холодную картошку в одиночестве за закрытой дверью. На столе лежала ее первая работа – салфетка кремового цвета, уже наполовину готовая. Всего пару часов назад она начала учиться вязать, и вот…

– Потрясающе, – только и смогла сказать я.

– Начальная уровень, – уточнила Ирина. Стелла, похоже, не обиделась на это замечание, хотя привыкла к моим похвалам за любые достижения – даже просто за спуск с горки.

– Ирина говорит, я не выиграю конкурс семи красавиц, – сообщила Стелла, пока Ирина ставила кастрюлю на стол.

– Это такой конкурс красоты? – уточнила я в замешательстве.

– Вязания, – поправила Ирина. – Девочки стараться связать самый лучший чулки как можно быстро.

– А, вот как…

– А сейчас поесть, – велела Ирина. Стелла послушно села за стол, и я вдруг поймала себя на мысли, что она ест на кухне только в присутствии Ирины. Я решила подумать об этом позже, а пока просто насладиться чудом: моя дочь с аппетитом набросилась на рагу. Я наблюдала за ней и вылавливала морковь из своей порции.

– Теперь она расти, – довольно заключила Ирина. Я улыбнулась ей. Сама я не собиралась переходить на мясо, но, может, и впрямь стоило почаще готовить домашнюю еду и превращать ужин в маленький праздник. Мы привыкли к готовым блюдам, но им не хватало души. Может, поэтому Стелла и не хотела есть на кухне, когда мы оставались вдвоем?

Я услышала, как открылась входная дверь, и в дом вошел Пит, усталый, заросший щетиной, но все такой же привлекательный. В этот момент я пожалела, что мы переделали первый этаж в одно большое пространство, убрав все перегородки, – ведь теперь у нас не было отдельной прихожей, где я могла бы перехватить его и объяснить, что происходит.

– Дорогой, ты вернулся! – воскликнула я и подошла, чтобы его обнять. – Это Ирина, мама Бланки.

Ирина встала, вытерла ладони о полотенце, заправленное за пояс, и пожала ему руку. Пит был выше ее почти на голову. Карандаш на ее правой брови немного размазался – видимо, когда она вытирала пот со лба. Мне стало ее жаль.

– Привет, Стелла-Белла, – сказал Пит. Стелла поднялась, утерла на ходу губы рукой и встала перед ним, словно ожидая объятий. Пит на секунду опешил, а потом прижал ее к себе. Мы переглянулись. Случилось настоящее чудо, ведь Стелла никогда не любила обниматься. «Что здесь делает Ирина? И почему наша дочь ест мясо?» – прочла я в глазах мужа. Мы были счастливой парой и понимали друг друга без слов.

– Простите, мы на минутку, – сказала я Ирине и прошла за Питом наверх, в нашу спальню. Он открыл чемодан и принялся доставать оттуда мешочки на молнии, в которых держал свои вещи во время командировок.

Я присела на кровать.

– Разве вы запланировали встречу не на это утро? Как ты так быстро вернулся?

– Нейтан уговорил начальство встретиться с нами в воскресенье за гольфом.

– Как все прошло?

– Вполне удачно, – деловито ответил Пит. – Важно, что мы установили с ними контакт, но надо будет еще вернуться к теме и закрепить ключевые договоренности.

После пары дней с Нейтаном в командировке Пит всегда разговаривал таким тоном.

– Похоже, они готовы к сделке! Это же потрясающе.

– Двигаемся в нужном направлении, – подтвердил Пит.

– Осторожный оптимизм, понятно, – заключила я.

Пит потер щетину на подбородке.

– Стелла теперь ест мясо?

– Ирина приготовила рагу, – пояснила я. – А Стелле, похоже, оно пришлось по вкусу. Я решила, пусть попробует разок. Ты же знаешь, бывают дни, когда она вообще отказывается от еды. Так хоть голодать не будет.

– Ладно, – согласился Пит. – Куда теперь деваться. Но тебе все это разве не кажется немного… странным? Мы ее почти не знаем, а она уже вовсю хозяйничает на нашей кухне.

– Мне стало ее жалко. Вчера она тоже заходила.

– Она и вчера здесь была? – переспросил Пит, вытряхивая пакет с грязным бельем в корзину. – Смотрю, вы прям сдружились.

– А что в этом плохого? – парировала я, хотя прекрасно понимала его недоумение. У меня давно не появлялось новых знакомых, а тут я вдруг решила завести дружбу с женщиной старше меня, которая вдобавок не слишком хорошо владеет английским и исповедует совсем другие ценности.

– Ничего, милая, прости. Я просто устал, – сказал Пит и вздохнул. – Так хотелось побыть с вами. Не хочу показаться грубым, но, может, настало время выпроводить гостью? Помнишь тот лайфхак из твоей колонки? Скажи ей: «Пока вы не ушли, хочу вас поблагодарить за вкусное рагу».

«Советы Шарлотты» предлагали следующее: «Если гости засиживаются слишком долго, лучше намекнуть им об этом тактично, а не выставлять за дверь. Достаточно невзначай обронить в разговоре фразу: "Кстати, пока вы не ушли…"»

Вот только я не хотела пользоваться этим советом. Ирина возилась со Стеллой, научила ее вязать, смастерила с ней куклу, помогла принять ванну. Я не собиралась выгонять ее, даже намеками.

Пит все понял по выражению моего лица.

– Ты права, не будем ее выставлять. Просто она такая милая и заботливая, что мне даже не по себе. Бланка проработала у нас столько лет, а мы толком ее и не узнали.

– Может, мы ей нужны, – предположила я. Я ведь тоже нуждалась в Ирине. – Она искренне заботится о Стелле.

Редко встретишь такое отношение к чужим детям. Я усвоила это на собственном горьком опыте, когда узнала, что Морин находится в доме престарелых, и решила ее навестить. Медсестра провела меня в просторный холл, где Морин отдыхала в кресле. Волосы ее, как и прежде, были выкрашены в блонд, но сама она сильно похудела, и теперь под тонкой кожей на шее проступали напряженные жилы. Рядом с ней сидела женщина средних лет, ее дочь, дружелюбная и пышнотелая, – такой когда-то была и сама Морин.

– Шэрон, – представилась она, пожимая мне руку. Я заранее написала ей, что приеду.

Я села рядом с Морин, в такое же клетчатое кресло – практичный узор, на котором толком не видно пятен. Пальцы Морин беспокойно шевелились, словно ловили что-то в воздухе.

– Мам, к тебе пришла Шарлотта! – сказала Шэрон. – Помнишь Шарлотту? Дочку Эдит.

Морин слегка вздернула подбородок – то ли в знак согласия, то ли непроизвольно.

– Я принесу чаю, – сказала Шэрон. – А вы пока пообщайтесь.

Когда-то руки Морин были такими ловкими – она нарезала петрушку вдвое быстрее меня. Теперь же они словно жили своей жизнью. Я достала из сумки коробку печенья макарон, перевязанную лентой, и показала ей.

– Такие впору подавать в ресторане «О-ля-ля бонжур», правда?

Никакой реакции. Морин моргнула и попыталась встать.

– Пойду белье доглажу, – пробормотала она. – Надо успеть до четырех.

Я накрыла ее руку своей. Неужели она приняла меня за Эдит?

– Присядь, все уже поглажено.

Морин села, но ее руки продолжали беспокойно двигаться.

– Шэрон хорошая, – сказала я в отчаянной попытке перевести тему.

Морин снова моргнула, будто пытаясь собрать воедино фрагменты ускользающих мыслей.

– Когда совсем не спишь по ночам, легко слететь с катушек. У Шэрон послеродовая депрессия. Как и ты, она осталась одна.

Она и впрямь приняла меня за Эдит.

– Я справляюсь, – сказала я. – И Шэрон тоже справится.

Если у Шэрон и была послеродовая депрессия, то давно прошла. В письмах она упоминала своих детей-подростков.

Вскоре вернулась Шэрон с подносом, налила нам чай и спросила меня:

– Какие у вас еще планы до отъезда?

– Я приехала только ради нее.

Эдит временно перебралась в Йоркшир, чтобы изучить архивы сестер Бронте, и мы договорились увидеться в другой раз.

– В самом деле? – изумилась Шэрон. – Это очень любезно с вашей стороны.

– Мне искренне хотелось ее навестить.

– Поразительно. Никто из маминых клиентов не приезжал ее проведать, а про их детей и говорить нечего.

У меня внутри все перевернулось. Получается, Морин не рассказывала Шэрон обо мне. Для меня время, проведенное с ней, было бесценным. А для нее наше общение, похоже, не заслуживало даже мимолетного упоминания. Я была просто дочерью женщины, в доме которой она убиралась.

Я не стала долго с ними сидеть. А когда поцеловала Морин на прощание в припудренную щеку, она снова кивнула – едва заметно, как случайной прохожей, придержавшей ей дверь. Это был наш последний разговор. Вскоре она умерла от пневмонии – как раз перед самым рождением Стеллы. Когда я узнала об этом, три дня смотрела «Соседей», представляя, что она сидит рядом со мной.

– Земля вызывает Шарлотту, – сказал Пит и присел рядом со мной. – Ты как?

– Поймала себя на мысли, что рагу Ирины пахнет просто божественно, – призналась я. Аромат был таким насыщенным, что добрался даже до нашей спальни. Для Ирины не имело значения, что мы ей не родственники.

Пит принюхался.

– Да, аппетитно. Слушай, мне так стыдно. Бедная женщина недавно потеряла дочь. А я так растерялся, когда увидел ее, что даже не додумался выразить соболезнования.

– Но ты отправил ей лилии, – напомнила я. – В любом случае сейчас не стоит напоминать об этой теме – Стелла еще ничего не знает про Бланку.

– А Ирина в курсе, что мы пока скрываем правду от Стеллы?

– Она никогда не говорит о Бланке в прошедшем времени, и кажется, будто та еще жива, – ответила я.

Когда мы вернулись на кухню, Пит от рагу отказался, но присел рядом со Стеллой, пока она с аппетитом доедала вторую порцию. Ирина посматривала на нее с одобрением. Обычно Стелла ела мало, привередливо выбирая отдельные кусочки, но теперь уплетала рагу за обе щеки, не замечая, как соус стекает по подбородку. Когда мы выбирались на природу, Пит иногда – в память об отце – позволял себе отступить от вегетарианства и поджаривал бекон на костре, но в остальное время мясо на нашем столе отсутствовало. Наблюдая за дочкой, я вдруг подумала: а может, она вовсе не привереда, а самая настоящая хищница, мясоедка?

– Бланка любить это блюдо, – сказала Ирина.

За столом воцарилось молчание. Пит разминал шею, затекшую после долгого перелета. Чувствовалось, что он очень устал и болтать с малознакомыми людьми не расположен. Тут мне в голову пришла одна мысль. Я показала Питу муслин, в котором Ирина принесла хлеб.

– Смотри! Ирина завернула хлеб в эту ткань, – сказала я. – Здорово, правда? Тоже своего рода многоразовая упаковка.

– Пластик – это деньги на ветер, – включилась в беседу Ирина. – Надо накрыть миску тарелка, а хлеб завернуть в полотенце.

– Долой пластик, – согласился Пит, заметно расслабившись. – Давно Стелла не ела с таким аппетитом. Спасибо, Ирина, – он улыбнулся ей, и в этот момент я почувствовала внутри редкое, непривычное тепло. Мы вчетвером сидели за одним столом, а Стелла не ковырялась в тарелке и не делила пищу на ингредиенты и крохотные кусочки.

– Когда вы снова сможете прийти? – спросила я Ирину неожиданно для самой себя.

Она улыбнулась.

– Я решать. Я приходить по будням после обеда, пока тебе нехорошо.

– Это было бы замечательно. Вам точно удобно? – Мое сердце подпрыгнуло от радости. – Если вы откажетесь, я пойму, но, может, вы будете забирать Стеллу из школы? – Тогда мне не пришлось бы видеться с Эмми и другими мамашами из ДНШМХ.

Ирина кивнула.

– Я забирать ее из школа. Нужен перерыв от хоспис. Я приносить еще хлеб.

Я не могла поверить своему счастью.

– Правда? Каждый будний день?

Ирина мягко коснулась моего плеча.

– Это хорошо для меня. Ребенок – это надежда. Ты понимать?

– Теперь ты сможешь расслабиться и выносить здорового малыша, – подхватил Пит. Я кивнула. Наконец-то я смогу уделить внимание своему телу, новой жизни в нем, ведь эта замечательная женщина позаботится о моей дочери, и не как приходящая няня, а словно родная бабушка.

⁂

Я вызвалась проводить Ирину. На крыльце я задержалась – нелегко было заговорить о том, что омрачало мысли.

– Стелла не знает, что Бланка ушла.

Ирина взглянула на меня с недоумением, словно не поняла смысла слов.

– Стелла не знает, что Бланка умерла, – прошептала я, хотя Стелла была наверху и не могла нас услышать. – Не могли бы вы при ней не упоминать об этом?

Лицо Ирины ожесточилось на мгновенье.

– Я должна сказать, что Бланка в порядке, Бланка уехать в отпуск? – уточнила она.

– Не нужно лгать, – попросила я. – Просто не поднимайте эту тему.

Моя просьба была одновременно и разумна, и абсурдна. Казалось, я хотела слишком многого: просила заботиться о моей дочери и в то же время – молчать о смерти ее собственной.

Ирина начала спускаться по ступенькам, но на полпути вдруг остановилась и обернулась.

– Детям нужно правда, – сказала она.

По моей коже побежали мурашки. Только мне решать, когда и какую правду узнает моя дочь, иначе и быть не может. Я проводила Ирину взглядом. Должно быть, все дело в языковом барьере. Вот почему ее слова звучат резче и жестче необходимого.

Когда я вернулась в дом, Стелла и Пит играли в настольную игру «Четыре в ряд». Я взяла стакан, бросила в него несколько кубиков льда, налила воды и сделала несколько маленьких глотков. До рождения Стеллы мои подруги, у которых на тот момент уже были дети, предупреждали, что скоро даже поход в салон на педикюр станет редкой роскошью. Но с такой дочерью, как Стелла, эти маленькие удовольствия исчезли вовсе. Дети моих подруг могли закапризничать или разораться, когда не хотели купаться, но зато не катались по полу и не разбивали себе голову в кровь об основание раковины.

То, что Стелла так изменилась, казалось мне настоящим чудом, и я готова была на все, лишь бы Ирина осталась с нами. Может, подумала я, мне правда стоит пересмотреть свой подход к воспитанию? Не успела я проводить нашу гостью, как снова вернулась тошнота. Как там сказал Пит? «Сможешь расслабиться и выносить здорового малыша». Можно подумать, что эти два глагола означают одно и то же. Как можно расслабиться, если тебя мутит двадцать четыре на семь? Во мне вскипело раздражение, но я сказала себе, что Пит всего лишь хотел защитить меня и нашего ребенка.

Когда Пит зашел на кухню за чаем, я очень тихо сказала:

– Мне кажется, мы должны рассказать ей о Бланке. Возможно, этот опыт пойдет ей на пользу.

– Не знаю, – Пит вздохнул. – Она ведь начнет задавать кучу вопросов.

Я сделала еще один глоток воды и задумалась. Когда-то у нас был пруд с карпами, но однажды рыбы задохнулись, потому что мы не заметили, как отключился насос. Узнав об этом, Стелла плакала до рвоты, а потом нам даже пришлось засыпать пруд, потому что один его вид вызывал у нашей дочери ужас. Но это было год назад. Да, новость наверняка огорчит или даже разозлит Стеллу, но я готова была рискнуть ради того, чтобы Ирина осталась с нами.

– Значит, ответим на них.

Мы вернулись в гостиную. Пит усадил Стеллу к себе на колени.

– Милая, у нас плохие новости о Бланке. – Он выдержал паузу. – Она умерла.

Губы Стеллы сжались в тонкую линию, и меня посетило странное, тревожное чувство. Нечто похожее я испытывала, когда смотрела, как она учится плавать по-собачьи. Ее рот и подбородок то и дело исчезали под водой, а на маленьком личике читалось напряжение. Хотелось броситься в воду и спасти ее, но я знала – тогда она не научится плавать.

Я моргнула, и по щеке скатилась слеза. А Стелла не заплакала.

– Это точно?

Пит кивнул.

– Нам очень жаль. Больше ничего не хочешь спросить?

Стелла лишь покачала головой. Ее лицо оставалось таким бесстрастным, что я не выдержала.

– Ты понимаешь, солнышко? Бланки больше нет.

Дочь уставилась на меня.

– О да.

Снова эти два слова. Слова Бланки. Вот только теперь они звучали не как знак согласия, а как приказ замолчать.

Меня удивила ее холодность. Стелла могла впасть в истерику из-за гибели слизняков и карпов, но так спокойно восприняла смерть Бланки? Может, она так любит животных потому, что люди для нее ничего не значат? Может, в ее душе нет места для истинных чувств… но я прервала себя на этой ужасной мысли, опасаясь ее развивать.

– Это тяжело, знаю, – сказала я Стелле. – Страшный удар.

Она выскользнула из объятий Пита и пожала плечами.

– Я-то не умерла.

Мы с Питом обменялись растерянными взглядами.

– Думаю, ей просто нужно время, чтобы осознать произошедшее, – сказал Пит.

Я кивнула, раздумывая над ее словами. «Я-то не умерла». Что она имела в виду? Что смерть Бланки для нее ничего не значит, ведь сама она жива? Я ожидала, что она спросит, умру ли я, умрет ли Пит, умрет ли она сама. Или почему ребенок погиб раньше матери? И что вообще случилось с Бланкой? Но она не задала ни одного вопроса.

Пока Ирина была у нас, Стелла буквально лучилась энергией. Но теперь, когда остались только мы втроем, в ее взгляде, в ее поведении что-то изменилось – появилась какая-то пустота. Отсутствие, которое тем не менее ощущалось как присутствие. Стелла взяла со стола недовязанную салфетку, устроилась на диване и продолжила плести узоры, почти не глядя на спицы. Мне до сих пор трудно было поверить, что она так быстро научилась вязать.