К обеду я наконец закончила терзать стену и, преодолевая себя, пошла готовить для Стеллы. Порой, стоя у плиты, я чувствовала, будто мама притаилась у меня за спиной и пристально наблюдает за каждым моим движением. Она делала это всегда – и пока я жила с ней, и позже, когда она изредка приезжала в гости или мы останавливались у нее. Иногда она вставляла: «Ну кто так лук режет?» или «А Стелла точно будет это есть?» Кому-то другому ее замечания могли бы показаться нейтральными, но я чувствовала в них критику. Впрочем, чаще всего Эдит просто молча следила, как я выбираю нож, как режу, как разогреваю масло на сковороде или натираю сыр. «Если тебе что-то не нравится, так прямо и скажи», – подумала я, но тут же вздрогнула, осознав, что мысль эта пуста, бессмысленна и ни к кому не обращена. Пит рассказывал, что после смерти отца еще не один месяц ловил себя на том, что хочет поделиться с ним шуткой или новостью, а потом с болью понимал, что ее больше некому рассказать. Я же вспоминала голос Эдит, упрекавшей меня за неверный выбор лопатки.

Я попыталась приободриться, но мешала вонь. Губка для мытья посуды, хотя и была новой, отчего-то пахла плесенью, и к этому зловонию примешивался резкий мятный запах экосредства для мытья посуды. Я написала Шери о том видео, которое сделала Мисс Яркие Легинсы: «Эмми вышвырнула меня из ДНШМХ! Теперь я изгой!» И добавила два смайлика: один изображал замешательство, а другой – стыд.

Прежняя Шери наверняка ответила бы хохочущим до слез эмодзи и написала бы что-нибудь вроде: «Боже, вот бы они и меня выгнали! Кстати, видела, во что она вчера была одета? Прям пешеходная "зебра" на ножках!»

А нынешняя промолчала.

А ведь она могла бы поговорить с Эмми и объяснить, что произошло на самом деле. Почему же она этого не сделала? Мне вспомнился эмодзи, показывающий палец вверх, – ее сухой ответ на мое вчерашнее сообщение. Получается, она и не думала меня прощать.

Я уже начала жалеть, что вообще перед ней извинилась. Обычно я извинялась перед всеми за все, за каждый малейший проступок, а порой и за чужие ошибки. Я извинялась, когда кто-то перехватывал у меня последнюю корзину для покупок в супермаркете. Извинялась перед Питом, когда он возвращался домой поздно. Извинялась перед Стеллой, если вода в ванне была чуть теплее или холоднее, чем ей хотелось. «Советы Шарлотты» гласили: «Если сомневаешься, извинись. Это ничего не стоит».

Однако извинение перед Шери все же имело свою цену: я выставила себя виноватой. Пусть и она попросит прощения, от нее не убудет.

Я отнесла еду в комнату Стеллы и плюхнулась на свою кровать. Если бы мы с Шери по-прежнему дружили, я бы вернулась к нашей давней шутке и написала бы: «Плевать, вот схожу на бровки – и настроение точно поднимется!» Но вместо этого я стала листать фото с идеями по организации домашнего пространства, стараясь не обращать внимания на пощипывание в глазах. Мне особенно нравились шкафы и ящики, содержимое которых можно было увидеть сразу. Я ужасно устала от того, что вещи в доме то и дело теряются.

Дверь спальни с грохотом захлопнулась от порыва ветра. Сколько же я спала?

– Стелла! – позвала я, поспешив к ней в комнату. Все было на своем месте: плакат с птицами Калифорнии, коллекция раковин, с виду одинаковых, но только не для моей дочери (она сразу заметила, когда я однажды попыталась выбросить парочку), плюшевая сова, которую мы сшили вместе из ткани, оставлявшей повсюду мелкий ворс. Не было главного – самой Стеллы. Ледяной холодок пробежал у меня по груди.

Наверное, она в своем «логове»? Нет, пусто. Я вернулась в гостиную. Может, пока я спала, она спряталась за шторкой?

Входная дверь была распахнута – так вот откуда взялся сквозняк.

Меня охватило странное чувство, будто все это было предначертано. Будто так и должно было случиться. С того самого дня, как Стелла появилась на свет, я не могла поверить своему счастью. Все гадала, чем же заслужила такое сокровище. Когда нас выписывали из роддома, я чувствовала себя так, словно теперь с нами будет жить сказочная птица феникс. И вот она упорхнула.

Я выскочила за ворота. На улице не было ни души.

– Стелла! – крикнула я. Дочки и след простыл. Куда бежать? Куда она вообще могла пойти? Ей ведь всего восемь, и она всегда боялась оставаться без меня, даже в туалет в ресторане одна не ходила.

– Стелла! – снова закричала я. Чудилось, что жители окрестных домов наблюдают за мной и думают: «Вот ведь чокнутая». Попросить о помощи было не у кого. Казалось, будто в горло мне льется ледяная вода, заполняет меня с такой скоростью, что я вот-вот лопну.

На углу в двух кварталах от меня я увидела пожилую женщину с аккуратной прической и в темно-коричневой юбке.

– Помогите! – крикнула я. Женщина помахала рукой. Тут я узнала Ирину.

А потом из-за угла, пританцовывая, появилась Стелла. Я бросилась к дочери, зарылась лицом в ее волосы и прижала к себе так крепко, будто хотела, чтобы она снова оказалась внутри меня, там, где уже не страшны никакие опасности. Стелла позволила себя обнять, хотя ответной нежности не проявила.

Мне все никак не удавалось отдышаться.

– Куда ты ушла, солнышко?

– На плавание. Но Ирина велела вернуться домой.

Я напрочь забыла про ее частные воскресные уроки. Обычно приходилось волоком тащить Стеллу в бассейн. Но не беда, главное, что она нашлась.

– Нельзя ходить одной, ты же знаешь, – напомнила я, не в силах унять бешеное сердцебиение. А что, если бы она попыталась перейти оживленную улицу?

Стелла спокойно ответила:

– Я выходила одна много-много раз.

Впервые она лгала мне так явно. Я даже растерялась. Как поступить? Наказать ее? У меня для этого не было ни навыков, ни опыта. Поставить Стеллу в угол? Это ее совершенно не расстроит. Может, она нарочно проверяет мои границы? Смотрит, как далеко можно зайти? Вдруг именно в этом суть того крестика на стене? И отказа есть со мной за одним столом.

Я беспомощно посмотрела на Ирину. Та словно бы знала, что нужно делать. Присев на корточки – так, чтобы ее взгляд оказался со Стеллиным на одном уровне, – она крепко взяла ее за плечи.

– Теперь слушать меня, – отчеканила Ирина, и ее голос был строг и резок. Я остолбенела: я никогда не говорила с дочерью таким тоном. Я уже хотела вмешаться, осадить Ирину, но что-то меня остановило. Ирина поймала взгляд Стеллы и рявкнула: – В этой страна дети одни не гулять. Понимать?

Я думала, Стелла возмутится, но она лишь кивнула. Я потрясенно наблюдала всю эту сцену. Неужели так и нужно себя с ней вести? Когда Стелла выводила из себя мать Пита, Дайан, та советовала дать ей конфетку, видя в ней панацею. Эдит же бросала фразочки вроде: «Какая-то она у тебя слишком болтливая» или «А ей точно хватит такой крошечной порции?» Стелла воротила нос от жевательных конфеток, которые ей подсовывала Дайан, а мамины колкости лишь подстегивали ее упрямство. Но, кажется, Ирина нашла к ней ключ.

– Хорошо, – сказала Стелла.

Ирина выпрямилась и положила руку мне на плечо. Ее ладонь была теплой и тяжелой. Я едва сдержала слезы.

– Спасибо, – поблагодарила я. – А куда вы идете?

Она выглядела намного лучше, чем в прошлый раз: покрасила и аккуратно причесала волосы, надела белую блузку с темной юбкой и телесные колготки, обулась в строгие туфли, похожие на мужские. Нанесла на веки (теперь уже на оба) знакомые синие тени.

– Я идти к тебе, – ответила Ирина. В руках у нее белел какой-то марлевый сверток. Она кивнула на Стеллу. – И к маленький волчонок, конечно же.

Стелла радостно взвыла.

– А что это у тебя в руках? – спросила она.

– Извини, это не назук. Это я печь для твой мама. Это… – Дальше Ирина произнесла что-то невнятное, будто пытаясь избавиться от невидимой волосинки на языке, и, заметив наши озадаченные взгляды, пояснила: – На английский это «масляный хлеб».

– А я люблю назук, – сказала Стелла.

Ирина улыбнулась.

– В другой раз, может быть, принести. А сегодня я взять масляный хлеб. Это рецепт мой мужа. Этот хлеб исцелять мам.

На вид он выглядел весьма сомнительно, но ее забота меня растрогала.

– Спасибо вам большое, это так приятно, – искренне поблагодарила я. – Не терпится попробовать. – Я потянулась за хлебом, но Ирина еще не готова была с ним расстаться.

– У отец Бланки пекарня. Быть давным-давно. Он учить меня печь разное. Вот как я делать масляный хлеб: раскатывать тесто на весь стол, очень, очень, очень тонко. Потом скручивать его, делать… – она покачала головой. – Улитка?

– Спираль! – подсказала Стелла.

Ирина кивнула.

– Потом снова раскатывать на весь стол и опять скручивать, как улитка. – Она прижала хлеб к себе, как драгоценность. – И так семь раз.

– Семь? – восхитилась я. – Ну и ну! – Конечно, ей хотелось посмотреть, как я пробую хлеб, в который она вложила столько труда. Стоило уступить ей в знак благодарности, она ведь помогла найти Стеллу. А после упоминания о Бланке и вовсе невозможно было отпустить ее ни с чем – ведь она испекла для меня хлеб, несмотря на собственное горе.

– Стелла, ты нарисовать мне что-нибудь? – спросила Ирина, когда мы пришли домой. – Красивый картинка для мой дом? – Дочь засияла от радости и кинулась за своими карандашами. Ирина присела на диван и развернула хлеб. Он был похож на жирную сероватую питу. Я вспомнила свою колонку об этикете – как культурно съесть то, что не очень нравится. «Советы Шарлотты» давали такую рекомендацию: «Откусите маленький кусочек и проглотите, как таблетку. Тогда вы не почувствуете вкуса».

Но аромат хлеба сразил меня наповал, и впервые за много дней у меня заурчало в животе. Запах выпечки напоминал о «Торте из воронки», которым можно угоститься на ярмарке летним вечером, и о картошке фри, которой закусываешь алкоголь. Я взяла хлеб обеими руками и жадно откусила. Он оказался жирным, слоеным и невероятно вкусным.

– Это просто чудо, – похвалила я с набитым ртом. Я так и не смогла остановиться и слопала все до последней крошки.

Вскоре я тяжело опустилась на диван, обессиленная, но переполненная благодарностью. Меня больше не тошнило. Я была как больной цингой моряк, которому дали апельсин.

– Там, откуда я, хлеб – это святое, – сказала Ирина.

– Не то что здесь, – мечтательно прошептала я. Эмми считала, что глютен вреден не только для тех, кто страдает целиакией, а вообще для всех. Бедняжка Лулу ходила на все детские праздники со своим личным «тортом» – из семян подсолнечника и псиллиума. Такая пища куда уместнее в какой-нибудь арктической экспедиции.

– Когда ты жениться, на плечи мужчины и женщины ложить хлеб, как накидка. На счастье, – рассказала Ирина.

– А у тебя на свадьбе был такой хлебный плащ? – неожиданно спросила Стелла, так тихо спустившаяся по лестнице, что мы даже не услышали.

– Конечно, – ответила Ирина. – Мы с муж очень счастливы. Мы жить в лесной домик.

Я растерялась. Что за лесной домик? Звучит как начало сказки.

Естественно, Стелла продолжила расспросы:

– А что было потом? Случилось что-то страшное? Возникла проблемная ситуация? – «Проблемная ситуация» – термин, который ей привили на уроках литературы.

– Милая, Ирина рассказывает нам о своей жизни, а не сочиняет сказку, – заметила я, но про себя подумала: раз мужа больше нет, а Ирина бежала из страны, значит, и впрямь случилось что-то плохое. Мне стало неловко: не хотелось равнодушно обойти вниманием ее боль, но и бередить старые раны я тоже не хотела. И уж тем более выказывать нездоровое любопытство.

Пусть сама решает, что она готова рассказать, подумала я. А Ирина, должно быть, решила, что откровений на сегодня достаточно.

– Ты сейчас отдыхать, – сказала она мне и обернулась к Стелле. – Хотеть сделать кукла, маленький волчонок? – Я напряглась. Стелла терпеть не могла кукол. Но теперь вдруг завизжала и запрыгала от восторга.

– Да, да, да!

– Правда? – уточнила я. Ирина взяла с журнального столика раскраску «пятьдесят картинок для снятия стресса» и раскрыла ее на мандале, которую я уже закончила.

– Ты это сделать? Красиво. Как окно в церкви. – Она одобрительно кивнула, передала мне раскраску и ушла со Стеллой в ее комнату. Я слышала, как Стелла что-то радостно щебечет, а Ирина негромко ей отвечает. Моя мать никогда так не играла с внучкой. Я так и не попросила Ирину не говорить Стелле о смерти Бланки, но, скорее всего, эта тема и так не всплывет, рассудила я. Не хотелось омрачать настроение Ирины этими разговорами, особенно когда она с такой охотой отвлеклась на игру. Я решила побаловать себя и взяла книжку-раскраску в кровать.

Обычно я всегда начеку, готовая примчаться по первому зову Стеллы. Но в тот день я переложила на плечи Ирины всю заботу о дочери, а сама достала карандаши и погрузилась в золотисто-пурпурное забытье.

Стук в дверь вернул меня в реальность. Оказалось, что прошло чуть больше часа.

– Стелла хотеть тебе что-то показать, – сообщила Ирина.

Я зашла в спальню Стеллы. Она с гордостью держала что-то перед собой, словно трофей.

– Мы набрали всякого на улице, и смотри, что у меня получилось!

Она протянула мне несколько веточек, перевязанных сухой травой. Я опешила: у нас столько покупных материалов для рукоделия, почему же она их не взяла? Приглядевшись, я различила руки и ноги, наряд из засохших листьев, голову из желудя и волосы из мха, приклеенные соком растений. Я улыбнулась и вернула куклу Стелле.

– Как ты ее назовешь? Это мальчик или девочка?

– Это Веточник! – ответила Стелла.

Ирина улыбнулась.

– Хорошо делать кукла, когда ждать малыш.

Стелла расстелила на кровати свое самое мягкое худи и запеленала Веточника, как младенца. Непривычно было видеть, как она играет с этим колючим, темным свертком. Но я напомнила себе, что лишь мои собственные культурные стереотипы заставляют меня думать, что все куклы должны быть милыми и веселыми. Возможно, на родине Ирины издревле существовала такая традиция – готовить старшего ребенка к появлению младшего такими вот поделками.

Когда в конце первого триместра я рассказала Стелле о своей беременности, она не стала спрашивать, как будут звать малыша и где поставят его кроватку. Она спросила: что, если он родится слишком рано? Сразу подумала о худшем. А Ирина учила ее, что новый член семьи – это счастье, которого надо ждать с нетерпением.

Радостно было смотреть, как Стелла играет с куклой. Она слишком много времени проводила за чтением – в этом Пит был прав. Может, если она научится играть, ей будет легче находить общий язык с другими детьми, подумала я.

Ирина сказала, что ей пора, и я спохватилась, что уже надо готовить Стелле ужин. Как незаметно пролетел день! Я проводила гостью до двери.

– Даже не знаю, как вас отблагодарить, – призналась я. – За хлеб, за то, что Стелла хоть немного, но побыла обычным ребенком, за час, который я провела без тревоги о ней.

Ирина задержалась на пороге.

– В моя страна, если мама болеть, она не одна. У нее есть мама, тети, бабушка. – Она стояла так близко, что я уловила ее запах, и он меня не оттолкнул: это был аромат мыла, крепкого чая и чего-то пряного. Ирина легонько коснулась моей щеки, и я вдруг вспомнила, как однажды мама подарила мне две банки горчицы – разом и на Рождество, и на день рождения. Горчица была хорошая, дорогая, но я понимала, что она мне ее передаривает. Эдит даже не удосужилась выбрать что-то для меня лично, не говоря уж о том, чтобы сделать подарок своими руками. Я вытерла глаза тыльной стороной ладони.

– Когда вы снова сможете прийти? – спросила я. – Завтра?