На следующее утро, в субботу, Стелла впервые в жизни вышла из комнаты уже одетая. Правда, выбрала она странное платье – мешковатое, бесформенное, почти до самых пят. На бирке был указан размер: «На десять лет» – неудивительно, что Стелла почти тонула в этом наряде. Он вместе с другими вещами достался нам от двоюродной сестры Пита и долго пролежал на самом дне комода – я убрала его туда, рассудив, что маленьким девочкам не пристало носить черное.

– Я испекла вафли, твои любимые, – сообщила я. – Сегодня у нас семейный день. Папа проведет его с нами.

Пит уже сидел за столом и доедал вторую вафлю.

– Можно я поем у себя? – спросила Стелла.

– Если останешься, я тебе почитаю, – предложила я (сработал же этот трюк у Ирины). У меня уже лежала наготове книга «Кораблекрушения: Истории бедствий на море». Но Стелла покачала головой.

– Ну ладно, – смирилась я. В идеале семья должна собираться за одним столом, но если маленькие уступки помогают удерживать хрупкий мир, зачем лишний раз испытывать его на прочность? Я мысленно отметила успехи Стеллы: два дня в школе без происшествий, купание в ванне, самостоятельное расчесывание. Внутри забрезжила надежда на то, что ее гиперчувствительность – лишь этап, который скоро пройдет.

– Сегодня поедем в заповедник, – объявила я. – Там живут соколы-сапсаны.

Стелла не любила зоопарки, не выносила, когда зверей запирали в клетки, но это место было особенным: животных там выхаживали и отпускали, а насовсем оставались лишь те, кто не выжил бы в дикой природе. Я даже позвонила заранее, чтобы удостовериться, что там точно нет клеток.

– Ура! – радостно воскликнула Стелла, и Пит поймал ее за руки и закружил по комнате. На душе у меня потеплело.

Заповедник встретил нас густой смесью неприятных, удушливых запахов: хлорки, кошачьего наполнителя и навязчивых ароматов, которые принесли с собой посетители, – их лосьонов для кожи, лаков для волос, кондиционеров для белья. Люди даже не подозревают, как сильно пахнут. И как только собаки нас выдерживают! Телефон у меня в кармане вдруг пискнул. Когда я увидела сообщение от Шери, сердце замерло на мгновение. Правда, Шери обошлась коротким: «Спасибо за открытку и подарок!» «Пожалуйста, – написала я. – Мир?»

В ответ пришел лишь смайлик с поднятым большим пальцем. Я уставилась в экран, надеясь, что появится еще хоть что-то. Но молчание говорило громче любых слов. В этом сухом «все супер» слышалось отчетливое «оставь меня в покое». Продолжать разговор Шери не собиралась – по крайней мере пока.

Птицы жили в стеклянных вольерах без крыш. Пустельги и соколы устраивались на жердочках и с интересом наблюдали за посетителями. Стелла завороженно любовалась ими. Птицы казались спокойными и довольными жизнью, и это радовало, и в то же время грустно было думать об их утраченной свободе. В глубине души мне даже хотелось, чтобы они вылетели из вольеров, отыскали в музее открытое окно и выпорхнули на волю.

– Тебя тошнит? – прошептал Пит, и я вдруг заметила, что прижимаю ладонь ко рту. Я покачала головой. Сизифова пытка токсикозом продолжалась: ощущение, что меня вот-вот вывернет, не проходило, но облегчения так и не наступало.

– Все в порядке, – ответила я. – Все отлично. – Я сплела наши пальцы, радуясь, что сегодня Пит почти не достает телефон из кармана.

Пока Стелла разглядывала стервятников, я воспользовалась моментом и рассказала Питу, что накануне Стелла согласилась принять ванну под присмотром Ирины.

– Ничего себе! – изумился он. – Хорошо, что Стелла общается и с другими взрослыми. А то вы с ней слишком близки.

Меня задели его слова. К чему он клонит? Я сделала глубокий вдох. Наверное, это вовсе не подколка, а просто констатация факта.

– Кажется, ей и вправду понравилось с Ириной, – сказала я.

– А тебе полезно хоть немного расслабиться, – добавил Пит и покосился на Стеллу, чтобы убедиться, что она нас не слышит. Она ведь ничего не знала о выкидышах. – Покой точно не будет лишним после всего, что тебе пришлось пережить в прошлые разы. Ты ведь и с работы ушла, чтобы отдыхать побольше, разве не так?

Я нахмурилась. Одна мысль о нескольких часах в одиночестве, без Стеллы, без привычных забот о ней, наполняла меня тревогой. Я терпеть не могла оставаться одна. В семь лет врачи обнаружили у меня опухоль щитовидной железы. После ее удаления меня ждало следующее испытание – радиоактивный йод. Его давали в жидком виде. Доктор предупредил, что, после того как я выпью йод, я сама стану радиоактивной и нужно будет пять дней держаться от людей на расстоянии по меньшей мере шести футов.

Мама не объяснила мне, что такое щитовидка и как действует этот «волшебный» напиток. Ее туманные, расплывчатые ответы породили во мне чувство страха – мне казалось, что от меня скрывают ужасную правду, что во мне затаилось нечто страшное и зловещее и именно поэтому меня нужно изолировать от всех.

Днем меня проведывала Морин, а вечером заглядывала мама, чтобы пожелать спокойной ночи. Остальное время я простаивала у окна, наблюдая, как соседка из дома напротив каждое утро провожает детей в школу, а после обеда приводит назад. Вечером в их уютной гостиной зажигался свет, и все семейство собиралось у телевизора. Они ели оладьи с маслом и нежно жались друг к дружке, а я смотрела на это, и из моих глаз нескончаемо лились слезы, а во рту было сухо-сухо. На третий день заточения мне начало казаться, что обитатели кукольного домика наблюдают за мной. Ритмичный стук в радиаторе стал напоминать странный, настойчивый сигнал. Стены вздымались, как ткань на ветру. Моя жизненная энергия будто вытекала из меня по капле и растворялась вокруг.

На пятый день я перестала говорить.

Через неделю все стало как прежде. Это время доказало мне, что наша личность не так уж стабильна, как кажется. Наша личность – это нечто хрупкое и переменчивое. Мы зависим от присутствия других людей. В полном одиночестве мы не обретаем себя, а, напротив, растворяемся.

Поэтому я поспешила сказать:

– Мне хорошо и спокойно со Стеллой, это и есть мой отдых.

За обедом в кафе Стелла наотрез отказалась притронуться к своему любимому вегетарианскому бургеру (который я второпях разложила на составляющие) и жареной картошке. Ругаться в этот чудесный выходной совсем не хотелось, так что я попросила официанта упаковать еду с собой и запихнула контейнер в сумку. Когда мы выходили из кафе, Пит неожиданно воскликнул:

– О, привет!

Перед нами стоял Ник, муж Эмми, который тоже был на дне рождения Стеллы. Он с чрезмерной теплотой поздоровался с нами и кивнул на Лулу, пьющую сок из маленькой упаковки.

– Сегодня у нас «папник» – папин день, – пояснил он. – Каждую субботу я беру Лулу на прогулку, чтобы Эмми с малышкой отдохнули.

– Отдых с малышкой, – повторила я. – Наверняка она это ценит.

К моему удивлению, Стелла подошла к нам сама и даже дружелюбно подняла руку. Лулу лишь лениво пошевелила пальчиками, но тут Ник слегка подтолкнул дочь.

– Иди поиграй со Стеллой.

Лулу с явной опаской повиновалась. Вскоре Стелла отыскала рычаг, смыкавший челюсти горного льва, голова которого стояла неподалеку. Она дала Лулу пощелкать ими.

Ник и Пит увлеклись беседой – они горячо обсуждали, стоит ли Питу отпустить бороду. Я отошла в уборную и склонилась над раковиной с новым приступом тошноты. Это не помогло. Когда я вернулась, Лулу уже держала Стеллу за руку. Та, к моему изумлению, была совсем не против.

– Можно нам на площадку? Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! – запричитала Лулу.

Я уже начала подбирать предлог для отказа, но тут Пит перехватил инициативу.

– Отличная мысль! – поддержал он, а по пути шепнул мне: – Ей надо побольше двигаться. В ее возрасте я носился на велике по всему району.

На площадке Ник и Пит начали весело гоняться за девочками, изображая чудовищ. К ним охотно присоединились и другие дети, обрадованные тем, что наконец-то нашлись взрослые, готовые оторваться от своих телефонов. Единственная скамейка оказалась занята, и мне пришлось устроиться на неудобном искусственном камне. Вообще, Стелла недолюбливала детские площадки, но сегодня со смехом и визгом улепетывала вместе со всеми от пап-монстров, которые грозно рычали и размахивали руками.

Спустя некоторое время Пит ушел за кофе, а Стелла, потеряв интерес к игре, стала наблюдать за другими детьми со стороны. Я вспомнила, как Бланка часто смотрела на нее с тем же бесстрастным выражением. Уж не знаю почему, но она редко присаживалась, пока работала у нас дома. Она была не из тех, кто любит усесться на полу и рукодельничать, но и на телефон никогда не отвлекалась. У Бланки был удивительный талант одновременно и присутствовать, и словно бы отсутствовать.

Меня неприятно кольнуло это выражение на лице Стеллы. Я подошла к ней и встала рядом. Помню, мы как-то ехали на машине, и она вдруг спросила: «А когда лемуры мурлычут?» А потом, не дождавшись ответа, сама пояснила: «Когда представляют себя кошками». Так у нас появилась игра – придумывать названия книжек о животных, которые выдают себя за других:

Мур, я – лемур.

Гав-гав, я спокоен как удав.

И-го-го, не вижу клюва своего.

Время от времени кто-нибудь из нас вновь затевал эту игру.

– Мур, я – лемур, – сказала я. Стелла молчала. Может, не услышала? – Мур, я – лемур, – повторила я.

Обычно она тут же откликалась – без всяких раздумий. Но сегодня меня ждала тишина. Неужели она забыла про нашу забаву?

– Стелла? – позвала я, но она никак не отреагировала. – Мур, я – лемур! – повторила я – теперь уже с тревогой.

Стелла моргнула и, словно проснувшись от дремы, встряхнулась.

– Ква-ква, я – сова, – наконец отозвалась она. Никогда еще она так долго не раздумывала над ответом.