На следующее утро Пит не спешил на работу. Он долго и обстоятельно говорил со Стеллой, повторяя слова, сказанные мне накануне (свой вариант глубоких извинений): объяснил ей, что вспылил, потому что ему тяжело и больно видеть ее расстроенной, да и усталость с напряжением сделали свое дело. Еще он пообещал Стелле, что теперь будет проводить с ней больше времени.

– Ну что, простишь меня, солнышко? – спросил он напоследок.

– О да, – отозвалась Стелла. Пит сжал мою руку, и Стелла с загадочным выражением уставилась на наши переплетенные пальцы. Меня охватили странные чувства: легкая тошнота и острый голод. Я съела два тоста с маслом, но этого оказалось мало. Взгляд упал на жестяную коробку с тройкой лошадей, и мне вдруг безумно захотелось сладкого. Может, хоть тогда тошнота пройдет? Я сняла крышку – и обнаружила, что коробка пуста.

– Пит, это ты съел все пирожные? – спросила я.

Он удивленно поднял брови.

– Всю ночь я был рядом с тобой.

Я повернулась к Стелле.

– Малышка, ты их съела?

– Это не я, это кто-то другой плокрался и съел их, – заявила она. Я не удержалась от улыбки, услышав ее «плокрался». Стелла была не по годам развита, и каждая ее детская ошибка звучала трогательно.

– Ну что ж, надеюсь, этот кто-то не забыл почистить зубы, – заметила я, решив замять ситуацию.

– Ты не наелась за ужином? – спросил Пит. – Поэтому решила устроить ночной пир?

Стелла покачала головой.

– Я не устраивала никакого ночного пира.

Я нахмурилась. Если бы Стелла и съела что-то без разрешения, она наверняка попыталась бы как-то оправдаться. Откровенная ложь была совсем не в ее стиле. Но, возможно, сейчас она решила отстоять свою независимость.

Как бы там ни было, пока все шло на удивление гладко. Стелла собралась в школу вдвое быстрее обычного и, к моему изумлению, надела школьное платье, хотя раньше наотрез отказывалась даже примерить его. Изменилась и ее прическа: обычно по утрам ее непослушные волосы торчали во все стороны – казалось даже, что они живут своей жизнью, – а сегодня они лежали ровно и даже не топорщились.

– Что у тебя с волосами? – удивленно спросила я.

– Я их расчесала! – обиженно сообщила Стелла. Мы с Питом ошеломленно переглянулись. У нее была до того чувствительная кожа головы, что можно было аккуратно расчесать лишь пару прядей за раз и приходилось придерживать их у макушки, чтобы не потянуть за волосы. Конечно, теперь Стелла выглядела намного опрятнее, но мне все равно стало горько, ведь у меня отняли одну из редких возможностей прикоснуться к ней.

Когда мы подъехали к школе, я еще раз проверила, нет ли сообщения от Шери. Ничего. Наверное, Зак опять отказался идти в школу и пришлось с ним повоевать, а тут уже не до эсэмэсок, предположила я. Но позже, когда я забирала Стеллу, я увидела подругу вдалеке: припарковавшись вторым рядом, она торопливо усаживала Зака в минивэн вместе с его укулеле. Я помахала ей, но Шери, похоже, меня не заметила. К горлу подступил горький ком. Надо было самой ее навестить, а не писать эту дурацкую записку. Шери заслуживала большего.

Я с трудом сглотнула и заставила себя сосредоточиться на главном: Стелла выдержала второй день в школе, никто из учителей пока не вызвал меня к себе, и если обычно после уроков моя дочь была мрачнее тучи, то сегодня все обошлось. Она даже робко помахала на прощание Лулу.

Я была так довольна Стеллой, что решила устроить нам маленький праздник и повела ее в наше любимое кафе на Масвелл-Хилл. Но едва мы добрались до места, как она вдруг объявила, что совсем не голодна. Я и не подозревала, что путь из кафе домой пролегает мимо дома Ирины, пока не увидела ее в окне: она сидела одна и смотрела на улицу. Мне захотелось свернуть и незаметно пойти другой дорогой, но Стелла помахала Ирине, и та, заметив нас, жестом пригласила к себе.

Она открыла дверь, и ее вид меня немного отпугнул: босые, покрытые красными пятнами ноги в грязных тапочках из овчины, небрежный макияж – подводка и тени лишь на одном глазу. Я почувствовала к ней жалость, но замялась у порога: от мусорных баков долетал неприятный запах, но еще хуже воняли сами пластиковые корпуса контейнеров.

А Ирина вдруг достала еще одну жестяную банку с печеньем – будто предчувствовала, что мы придем.

– Кто-нибудь знать маленький голодный волчат? – спросила она, глядя на Стеллу.

– Ау-у-у! Ау-у-у! – завыла та, изображая волчонка. Я вздрогнула. Обычно она неохотно затевала игры с незнакомцами. Впрочем, Ирина не была для Стеллы чужой, ведь Бланка водила ее к себе.

– Мамочка, давай перекусим, – попросила Стелла и потянула меня в дом.

– Ты же сказала, что не голодна, – напомнила я и обратилась к Ирине: – Спасибо, но нам пора домой. – Я боялась, как бы Ирина не ляпнула лишнего о Бланке. Она потупила взгляд, и я немного замялась.

– Может, вы зайдете к нам на чашечку чая? – предложила я. – Я как раз приготовлю ужин для Стеллы.

– С удовольствием, – отозвалась Ирина и пошла за сумочкой. Я понимала, что поступаю правильно, и все же мне стало не по себе. Нужно было как-то намекнуть ей, чтобы она не вспоминала о Бланке, но не могла же я сказать в лоб: «Очень сожалею о трагической гибели вашего ребенка, но мне бы не хотелось расстраивать свою дочь, которая очень даже жива. Не могли бы вы подыграть нам?» Как бы выразить это помягче?

На пороге нашего дома Ирина замерла, и по ее лицу пробежала тень. Бедная женщина! Она, должно быть, вспомнила Бланку, которая так часто у нас бывала. Я осторожно коснулась ее руки.

– Заходите, располагайтесь, – сказала я, приглашая ее внутрь. – Я сейчас приготовлю чай.

Ирина в замешательстве оглядела дом. Наш интерьер всегда был минималистичным, но так получилось, что теперь книжные полки стояли совершенно пустыми. Еще до беременности я часами напролет реставрировала их, но, как только начался токсикоз, стало уже не до расстановки книг и симпатичных безделушек. Честно говоря, мне даже нравилась эта пустота – она умиротворяла и расслабляла.

На кухне Стелла неожиданно попросила Ирину почитать ей книгу, которую мы недавно взяли из библиотеки, – «Кораблекрушения: Истории бедствий на море». Ирина, несмотря на свой плохой английский, с энтузиазмом взялась за дело. Тем временем я поставила перед Стеллой отдельные мисочки с пенне, домашними чипсами из капусты и горстью черники, и, к моему облегчению, она принялась за еду. Я отметила про себя, что, возможно, стоит попробовать и самой читать ей за ужином. В этот момент пришло сообщение от Пита: он предупредил, что задержится допоздна на работе – после раннего ухода накануне ему нужно было многое наверстать. Из кладовой донесся запах несвежих кренделей, и у меня скрутило живот.

– Спасибо, что зашли, – торопливо сказала я Ирине. – Мне уже нужно купать Стеллу. – Я знала, что она, скорее всего, снова откажется от ванны и мне придется в очередной раз обтереть ее влажным полотенцем, пока она стоит на коврике. Но объяснять это постороннему человеку было незачем.

Ирина осталась на месте. Я прижала ладонь ко рту. Даже Пит ни разу не видел, как меня выворачивает наизнанку. На лбу у меня выступили капельки пота. Ирина пристально посмотрела на меня, а потом поднялась.

– Я сделать ванна.

– Очень любезно с вашей стороны, – начала я, пытаясь подобрать нужные слова, – но… – Я не знала, как объяснить, что Стелла вряд ли захочет, чтобы ее купала едва знакомая женщина.

Ирина обернулась к Стелле.

– Мы построить корабль. «Титаник».

Стелла запрыгала от радости.

– А я буду гигантским кальмаром! Сожру всех на борту!

Неужели Стелла уже купалась у нее? Взгляд Ирины скользнул по мне.

– Тебе отдых, – велела она и положила руку мне на плечо.

– Вода должна быть чуть теплая, – начала я, сглатывая слюну. – Нужно…

– Я понимать, – Ирина кивнула на мой живот. – Тебе отдых.

Я хотела добавить, что Стелла не выносит, если дверь в ванную открыта, пока набирается вода, но меня захлестнула внезапная волна головокружения, и я осела на диван. Ирина молча поднялась за Стеллой по лестнице. Тошнота пошла на спад. Эдит в жизни не додумалась бы предложить искупать Стеллу. В самом раннем детстве у Стеллы был период, когда она ненавидела подгузники – любая плотная резинка становилась для нее пыткой. Мне приходилось быть начеку, ястребом ловить момент и мигом нести ее к горшку, как только я замечала, что она хочет в туалет. Бывало такое, что я по два дня не ходила в душ и не могла спокойно поесть за столом. И пока я сидела на полу и напряженно высматривала на лице Стеллы любой тревожный сигнал, мама расслабленно наблюдала за нами с дивана, неторопливо потягивая некрепкий «Эрл Грей» («Чайный пакетик надо опустить в воду лишь на секунду»), и своей безмятежностью доводила меня до отчаяния. Лучшим ее утешением была фраза: «Сейчас тебе непросто, но материнство – это всего лишь этап твоей жизни».

И вот наконец у руля встал кто-то другой, а мне дали шанс отдохнуть. Я достала телефон и нашла старую серию «Соседей» – австралийского сериала, который когда-то смотрела после школы с Морин, нашей уборщицей. Даже когда я выросла и необходимость сидеть со мной отпала, а Морин стала навещать нас только раз в неделю, она всегда задерживалась после работы, чтобы посмотреть со мной очередную серию.

В остальные дни после уроков я брала в библиотеке кулинарные книги и мечтала о праздничных застольях. Эдит предпочитала простую еду, а вот Морин я однажды угостила тортом-безе «Павлова» собственного приготовления – решила устроить пир в честь свадьбы двух героев из нашего сериала. Она съела аж три куска.

А через неделю Морин принесла ингредиенты для пастушьего пирога и предложила мне научиться его готовить. Мы вместе чистили картошку, нарезали лук. Я осмелилась спросить, можно ли добавить немного дижонской горчицы, и Морин искренне заинтересовалась моей идеей. Когда пирог был готов, она театрально взмахнула рукой и поставила его на стол.

– Мадам, кушать подано!

Она откусила пирог, довольно цокнула языком и поцеловала кончики пальцев.

– Горчица – это находка! Нам надо открыть ресторан! Фирменное блюдо уже есть!

От ее слов у меня внутри разлилось тепло. Я встала, сделала нелепый реверанс и взяла салатные ложки.

– Не желает ли мадам зеленого салата?

– О-ля-ля! – воскликнула Морин и протянула мне тарелку.

Пока мы ели, я спросила:

– А как бы мы его назвали? Наш ресторан.

Глаза Морин сверкнули.

– Как-нибудь на французский манер – чтобы звучало модно. Только я не знаю ни слова по-французски.

– Ты знаешь «о-ля-ля», – напомнила я. – И, наверное, «бонжур»?

Морин захихикала.

– Решено: «О-ля-ля бонжур»!

С того дня у нас появилась маленькая традиция: готовить вместе по четвергам. Каждый раз, когда Морин вытирала каплю соуса с края тарелки или посыпала блюдо петрушкой, она непременно говорила:

– Для «О-ля-ля бонжур» ничего не жалко.

Эдит возвращалась домой не раньше семи, поэтому нам никто не мешал, если мы садились ужинать пораньше. Эдит я потом говорила, что уже поела, но не уточняла с кем. Почему-то я была уверена, что ей это все не понравится.

Как-то вечером я решила подурачиться: изобразила напыщенного французского официанта, плеснула немного воды в бокал Морин и попросила ее продегустировать «изысканное вино».

– Почувствуйте легчайший пг'ивкус лондонских тх'уб! Только лучшее для мадам!

Внезапно над нами нависла Эдит. Мы так смеялись, что не услышали, как она вошла. Она выглядела изможденной – возможно, из-за холода. Скулы резко проступили, а на щеках пылали два алых пятна. Она повернулась к Морин.

– Вы еще здесь? Мы ведь договорились: с девяти до четырех.

– Я осталась на чай с Шарлоттой.

– Я не могу платить за переработку.

– А я и не жду оплаты.

Морин встала и отнесла тарелку в раковину, а потом с поистине королевским достоинством выдавила на губку каплю моющего средства.

– Шарлотта сама все уберет, – сказала Эдит. – Уверена, ваша семья вас заждалась.

Беф бургиньон, который мы приготовили, вдруг неприятно забурлил у меня в желудке. «Ваша настоящая семья» – вот что имела в виду Эдит. Морин ушла, а мне так хотелось броситься за ней, обнять и пообещать, что до конца жизни я буду называть ужин «чаем».

После этого она больше не задерживалась. Мы успевали перекинуться парой слов в конце ее рабочего дня, но все бесповоротно изменилось. Когда я уехала, мы недолго перезванивались, но разговоры становились все короче, а вскоре остался один только обмен рождественскими открытками. Однажды я получила от нее пустой конверт, на котором было нацарапано только мое имя. Меня задело, что она не потрудилась написать хоть пару строк, но потом, во время одного из звонков Эдит, я узнала, что у Морин ранняя стадия болезни Альцгеймера и теперь она живет в доме престарелых. В следующий свой приезд в Великобританию я навестила ее, но она уже не смогла вспомнить моего имени.

Я нажала на паузу и смахнула слезу. Из ванной донеслись плеск воды и болтовня Стеллы. Потрясающе, подумала я, она купается и, похоже, в полном восторге. Как Ирине это удалось?

Стелла лежала на животе, вытянувшись на всю длину ванны. Ирина сидела рядом на закрытой крышке унитаза и улыбалась. Я присела на бортик, опустила руку в воду и тут же отдернула. Вода была горячей – точнее, теплой, как и полагается. Когда Пит набирал воду такой же температуры, Стелла орала так, будто ее хотели сварить живьем. А сейчас вот вовсю резвилась, гоняя ладошками волны. Я поймала себя на том, что улыбаюсь Ирине, и она улыбнулась мне в ответ. Стелла перевернулась на спину. Кожа у нее порозовела, как у младенца. Я вдруг ощутила безграничную радость и на мгновение словно перенеслась в другой мир – как в те минуты, когда я каталась на серфе и увидела рядом с собой дельфинов.