В тот день, когда я толкнула Шери, Пит вернулся домой поздно, когда я уже спала. Только утром я смогла рассказать ему о случившемся. Я занесла завтрак в комнату Стеллы, чтобы она подкрепилась перед началом учебы. Пока дочь ела и одевалась, а Пит брился в ванной, я вкратце обрисовала ему суть произошедшего.

Он смыл остатки пены с лица и сказал:

– Но ты же не хотела ее толкать. Просто объясни, что это вышло нечаянно.

– Одним объяснением тут не обойдешься, – ответила я и вздохнула. – Может, купить ей цветы?

– Это последнее, о чем стоит думать, когда тебе нездоровится.

Пит вытер лицо и подошел ко мне, чтобы обнять. Он всегда тонко чувствовал, когда мне нужно не решение проблемы, а просто его тепло. Но на меня вдруг накатила тошнота – так резко, что я оттолкнула его и упала на колени перед унитазом.

Пока меня изводили рвотные позывы, Пит гладил мне спину.

– Несправедливо, что ты одна должна это все терпеть. Я бы с радостью сам походил беременным, чтобы дать тебе отдохнуть.

– Как морской конек, – пробормотала я. У коньков самка откладывает яйца в сумку самца, а он их вынашивает. Когда Стелле было четыре года, мы втроем ходили в Лондонский аквариум поглядеть на этих крошечных существ – там как раз была тематическая выставка про коньков. Мы тогда только-только вернулись в Англию.

– Хороший был день, да? – вспомнил Пит.

Правда, Стелла тогда закатила истерику – в аквариуме оказалось слишком многолюдно; но потом, выйдя на улицу, мы купили картошку фри и пошли гулять по набережной Темзы и строить планы на будущее. Нам говорили, что, когда ребенку исполнится пять, станет легче и этот «золотой период» продлится до десяти.

Меня так и не вырвало. Я оторвалась от унитаза и откинулась назад, прислонившись к ванне.

– Ложись, отдохни, – велел Пит. – Я сам отвезу Стеллу в школу. – Он помедлил. – Разреши мне чаще помогать тебе, когда я рядом.

Я взяла его за руку.

– Тогда загляни к мистеру Макнотону. Проверь, готов ли он к Стелле.

Этим летом я забросала учителя Стеллы паническими письмами, пытаясь объяснить, что общение в школе дается ей тяжело. Во втором классе Стелла научила детей делать сверхскоростной бумажный самолетик, который назвала «Молот», и один из них попал учительнице в глаз. В третьем она поведала сверстникам, что, когда слизни спариваются, пенис самца иногда застревает в самке и она его съедает, ведь в нем много белка. После этого дети замучили учителя вопросами, а он потом вызвал меня на разговор и заметил, что слишком умные дети от скуки часто манипулируют окружающими.

Я просила учителей давать Стелле побольше заданий, но они неизменно отвечали, что в первую очередь должны уделять внимание отстающим. Что ж, логично и справедливо. Стелле пришлось довольствоваться чтением: она жадно и яростно поглощала книги на переменах и дома. На домашнем обучении ей, конечно, было бы куда лучше, но важно было учиться не только наукам, но и общению. Поэтому она ходила в школу с другими восьмилетками, которые еще не до конца разобрались, что вокруг чего вращается – Земля вокруг Солнца или наоборот.

Я легла в кровать, но тревога не дала уснуть. Мне хотелось, чтобы Стелла хотя бы внешне походила на других девочек, но с ее особенностями это было невозможно. К концу учебного дня ее волосы торчали, как у куклы-тролля[5], а штаны на резинке сползали с худеньких бедер. Стелла ненавидела тесные воротники, поэтому ее школьная футболка поло была на три размера больше положенного. Тут важно было расставить приоритеты, и я решила, что для меня главное – отправить дочь в школу. Если уж ей так хотелось выглядеть как сиротка из мюзикла «Энни», оставалось только смириться.

В конце концов я заставила себя встать с кровати и отправилась в еще один местный бутик, где, зажав нос, купила декоративный диффузор с аромакристаллами и парфюм для дома Diptyque с ароматом флердоранжа – довольно безликий подарок, но мне было все равно. Я присела на скамейку и попыталась сочинить записку с извинениями. Но тут вспомнила, как Шери посоветовала мне не мешать истерике Стеллы, чтобы та могла сбросить напряжение, словно она знала мою дочь лучше меня. В итоге я нацарапала короткое: «Прости за вчерашнее». Этого вполне достаточно. Я оставила золотистый подарочный пакет с запиской у ее двери, приложив и «бесшумные ножницы», и поспешила прочь.

Я думала, до конца учебного дня Шери напишет мне хоть пару строк, но увы. Пересечься с ней случайно тоже не получилось – родители встречали пятиклассников у другого выхода; поэтому я так и не смогла выяснить, забрала ли она мой подарок. В дверях школы показалась Стелла – к моему удивлению, она болтала с Лулу. Это было совсем на нее не похоже. Мало того, ее учитель мистер Макнотон незаметно показал мне большой палец – мол, «все отлично». Мне не терпелось поговорить с ним, но Стелла потянула меня за руку – ей хотелось поскорее уйти.

Около шести часов Пит порадовал нас ранним возвращением с работы.

– Смотри, что я купил для Стеллы! – с довольной улыбкой воскликнул он и показал детскую доску для серфинга в виде синей рыбки с желтыми полосками. – Это поможет ей побороть страх перед морем! Заодно время вместе проведем! Как тебе?

– Здорово придумано, – ответила я, – но Стелла не умеет плавать.

Пит сник, и я почувствовала укол вины. Его-то отец с шести лет брал в походы. Пит считал, что активный отдых с ребенком – одна из важных родительских обязанностей, но ему досталась дочь, которая даже прогулки по траве босиком ненавидела.

Телефон Пита пискнул.

– Извини, – сказал он.

Писал генеральный директор Нейтан. Беспокойный, требовательный, он буквально засыпал Пита сообщениями. Пит не обязан был отвечать мгновенно, но стоило оставить Нейтана без внимания, как тот начинал психовать. Проще было пресечь это на корню. Пит быстро набрал ответ и тяжело вздохнул.

– Чуть позже снова придется уйти на работу, – сказал он. – Я думал, доска ее порадует.

– Прости… Не все сразу, правда же? Зато сегодня у нее удачный день в школе.

– Прекрасная новость, – ответил Пит. Его взгляд невольно скользнул к светлому пятну на полу, оставшемуся после Стеллиного дня рождения. Я бы отговорила его мыть деревянный паркет с отбеливателем, вот только он со мной не посоветовался.

Тут я заметила, что Стелла стоит в дверях кухни в белой рубашке Пита, застегнутой всего на две пуговицы, и вздрогнула от неожиданности. Давно она нас слушает?

– Привет, Стелла-Белла, – сказал Пит. – Поздравляю с первым учебным днем! Скучала по папе? Поэтому надела мою рубашку?

– Я ученая, а это – мой халат, – ответила Стелла и пододвинула к холодильнику стул. Его ножки громко царапнули пол. – Мне нужна моя птичка.

– Я, кажется, ее выбросил, – сказал Пит. Стелла замерла. Я бросила на Пита полный упрека взгляд, а он пробормотал: – Думал, она уже о ней забыла.

Лицо Стеллы помертвело. Она вдруг показалась совсем крошечной и беззащитной в этой огромной мужской рубашке.

– Но это была моя птичка. Я сама ее нашла. – Она повернулась ко мне. – Мамочка, достань ее, пожалуйста, из мусорки. – Я послушно вскочила, но Пит мягко положил руку мне на плечо.

– Она в зеленом баке на улице, – сказал он.

– Значит, я ее достану, – выпалила я и потянулась за резиновыми перчатками.

– Забудь. Я ее выкинул два дня назад, там уже сверху огромная куча нового мусора.

У меня перехватило дыхание. Пит даже не представлял, чем это может обернуться. Я опустилась на колени у раковины, чтобы снять резиновые перчатки с крючка.

– Стелла, все будет хорошо, я достану твою птичку, – задыхаясь, пообещала я.

– Дорогая, – окликнул меня Пит. Я обернулась и увидела перчатки у него в руках. Должно быть, я оставила их не на крючке, а у раковины. – С этим пора заканчивать. – Он скомкал их и сунул в карман.

И тут Стелла начала кричать.

Как-то Пит предложил мне мантру для Стеллы: «Криком ничего не добьешься». Как-то раз я решила ее опробовать. Но Стелла в ответ разразилась таким истерическим плачем, что я понеслась с ней в больницу, в отделение неотложной помощи. Я видела истерики других детей: как они топают, прыгают, визжат, а потом обессиленно оседают на пол. Но Стелла – совсем другое дело. Она заламывала руки и рыдала, словно мать, чье дитя разорвали на кусочки прямо у нее на глазах.

Минуты не прошло, а я уже готова была сделать все, лишь бы ее успокоить. Готова была побежать на пляж в поисках другой мертвой птицы – все что угодно, лишь бы этот крик утих.

Пит пытался что-то сказать, возможно, ту самую мантру, но завывания Стеллы заполнили весь дом, и я не разобрала ни слова. Я встала на цыпочки и сказала ему прямо в ухо:

– Ей скоро плохо станет. Она себе голосовые связки порвет. Дай перчатки, и я пойду к мусорному баку.

Пит отошел от меня. Я понимала: силой я у него перчатки не отниму, если он не хочет их отдавать. Я схватила телефон и начала лихорадочно гуглить, можно ли где-то купить мертвую птицу. Оказалось, что в Великобритании продажа диких птиц запрещена. Но можно было съездить на пляж, прошерстить его, если понадобится, поймать птицу самой и голыми руками свернуть ей шею.

Пит упорно твердил мантру. В прошлый раз я сдалась то ли на тридцатом, то ли на сороковом повторе. Пит же не дотянул и до пятнадцатого. Он опустился на колени и попытался обнять нашу дочь.

– Стелла, родная, все хорошо, детка, все хорошо, – успокаивающе шептал он.

Она в ответ закричала еще громче, неистово размахивая руками.

Меня затрясло, и Стеллу тоже. Ее глаза почернели, превратились в бездонные дыры, рот перекосился. Ее горе казалось поистине экзистенциальным и оправданным. Она будто бы поняла страшную истину: что каждый из нас заперт наедине со своими мыслями, которые невозможно облечь в слова; что каждый из нас одинок.

Пит выпустил Стеллу из рук и стал нервно мерить шагами комнату. Мне потребовалось немало времени, чтобы смириться с тем, что Стелла не любит объятий и прикосновений. Я говорила себе, что это просто ее особенность, вроде нелюбви к сырым помидорам, и ничего больше. Но каждый ее вопль пугал меня. Я думала: а вдруг все куда страшнее? Если она не хочет обниматься, значит ли это, что ей не нужна любовь? Если она не тянется к моим рукам, возможно ли, что она не умеет проявлять нежность? Может, она унаследовала этот ген от моей матери?

Стелла уже сидела на полу, раскачиваясь из стороны в сторону. Я опустилась рядом. Если Стелла меня не любит, думала я, я смогу это принять. Тяжелее смириться с тем, что ждет ее саму, ведь в ней нет кое-чего очень важного. Возможно, она обречена на одиночество и вечно будет…

– Заткнись! – заорал Пит. – Заткнись сейчас же! – Он наклонился и схватил Стеллу за плечи. Ее маленькая рука взметнулась и ударила его по лицу, сбив очки на пол. Он поднял их. Одна линза треснула. – У меня нет запасных. Как я теперь пойду на работу? Черт возьми, черт! – Он ударил по холодильнику с такой силой, что сверху упал плохо закрытый пакет с мюсли, и они рассыпались по полу. Через секунду Пит вылетел из комнаты. Вскоре хлопнула входная дверь.

Стелла судорожно дышала, но больше не кричала. Я тоже никак не могла выровнять дыхание. Меня потрясло, что Пит сорвался, – с ним такое случалось крайне редко, он почти никогда не терял самообладания. Мне нестерпимо хотелось обнять Стеллу, но вместо этого я предложила ей крендельки, от которых она отказалась. Зато разрешила приложить влажное полотенце к ее заплаканным, опухшим глазам.

Как только она затихла, я почувствовала слабость, как после недельного гриппа. Я стала готовить на ужин картошку в мундире с сыром. Буря отступила так же стремительно, как и обрушилась. Теперь Стелла казалась совершенно спокойной, точно криков и не было. Пит прислал эсэмэску. «Чувствую себя ужасно. Брожу, пытаюсь прийти в себя. Как вы там?» «Гораздо лучше. Надеюсь, разбитая линза тебе не очень мешает», – сочувственно ответила я.

Когда картофель сварился, Стелла попросила разрешения поужинать у себя в комнате. Чуть позже я заглянула к ней и увидела, что она ест с большим аппетитом. О птице она больше не заговаривала.

Когда она легла спать, я налила себе стакан воды и села за кухонный стол. Надо мной висел светильник, который Пит смастерил сам после того, как мы съехались в Сан-Франциско, – он взял старую железнодорожную шпалу, прикрутил к ней лампочки и подвесил за цепи к потолку. Получилось одновременно и брутально, и элегантно. Никогда бы не подумала, что такую вещь можно сделать своими руками, но он прошел курс по металлообработке и воплотил задумку в жизнь. Мне вдруг стало грустно от воспоминаний о прежнем Пите, который всегда находил время на свои амбициозные проекты.

Но Стелла – вовсе не проект. Не существовало курсов, на которых могли бы научить, как справляться с ее приступами паники, никто не мог дать четких инструкций. Наконец-то Пит понял, что это не просто детские капризы. Я и сама не знала, что делать, но одно понимала точно: пока мы не разберемся с этими состояниями, пока не поймем их лучше, надо просто быть рядом с дочерью. Ей не нужен специалист. Ей нужны родители, готовые понять и принять ее странность и уникальность.

Пит вернулся примерно через полчаса после того, как Стелла уснула. Я заметила у его губ новые морщинки. И когда они успели появиться? Он обнял меня.

– Прости. Не знаю, что на меня нашло. Сорвался. Теперь ясно, почему ты тогда отвезла ее в неотложку. Непонятно, что вообще делать в такой ситуации.

Я усадила его на диван.

– Вот-вот, мозг в минуту вскипает.

Пит кивнул.

– Но нужно ведь уметь успокоить родную дочь. Мы так мало времени проводим вместе. Я слишком много отдаю Mycoship, а ведь главное – это ты и Стелла.

Я погладила его по волосам.

– Стелла знает, что ты ее любишь, – благодушно сказала я. Мне было важно, что кто-то наконец понял, насколько страшны и разрушительны приступы паники Стеллы.

Когда Стелла родилась, Пит держал ее у себя на груди, под рубашкой, а она посасывала крохотным ртом его мизинец. Как-то раз она потеряла свою любимую игрушку, плюшевую рыбку Санни, и он перерыл весь интернет, пока не нашел точную копию (правда, Стелла все равно заметила подмену). Когда у нас собирались друзья и родные, Стелле часто становилось неуютно, и она пряталась на нижней полке в кладовой – это было ее «логово», как она сама говорила. Пит никогда не заставлял ее выходить, он даже повесил там лампочку и прикрепил ручку с внутренней стороны двери.

И только когда Стелла пошла в школу и так и не смогла завести там друзей, он начал беспокоиться, не слишком ли много времени она сидит в «логове». А на ее восьмой день рождения настоял на празднике.

Я предлагала сводить ее в музей естествознания или в океанариум, но Пит был непреклонен: раз его друзья приглашали нас на дни рождения своих детей, то настала и наша очередь. Он нанял аниматора с животными, и тот притащил целый зоопарк в клетках. Стелла смотрела на меня с отчаянием, пока мужчина вытаскивал один перепуганный шерстяной комочек за другим. Кульминацией стало появление огромного – толщиной с пожарный шланг – удава. Его чешуя цветом напоминала подгнивший банан. После недолгих уговоров дети начали гладить змею, а Стелла – единственная, кто пожалел бедную рептилию, – просто закрыла глаза.

– Зря я затеял этот день рождения, – признал Пит теперь. – Это все моя вина. Видел ведь, что ей не понравился этот аниматор. Надо было сразу все прекратить. Может, тогда она бы не…

– Мне тоже безумно жаль, – перебила я его. Не то чтобы мне было за что извиняться – просто не хотелось дальше ворошить прошлое.

Я прижалась к его груди. Извиняться не всегда легко, но еще труднее – разобраться в причинах своей ошибки. В своей колонке об этикете я как-то писала о том, что извинения бывают поверхностными и глубокими. Поверхностные – это когда вы просто перечисляете свои промахи и сожалеете о них. А глубокие – это когда вы еще и объясняете, почему поступили именно так. Поверхностные извинения сгодятся для малознакомых людей и мелких ошибок. Но когда речь о том, кто тебе по-настоящему дорог, – их уже недостаточно.

– Ты ведь и так на пределе, – заметила я. – На тебе столько ответственности. Это тяжело.

В Mycoship люди трудились за нищенскую зарплату, веря, что компания добьется успеха. В Калифорнии Пит работал в CannaGauge, на предприятии своих родителей, поставлявшем оборудование для лабораторного тестирования, и ему удалось сделать его прибыльным и обеспечить всю семью. Он мог позволить себе вкладываться в Mycoship. А вот остальным приходилось непросто – люди не могли ни копить, ни планировать будущее. Пит чувствовал, что он перед ними в долгу и обязан оправдать их доверие и сделать так, чтобы компания процветала.

Но, возможно, он слишком увлекся работой. Улучив момент, я осторожно предложила:

– Может, уделять работе поменьше времени? Установить границы – скажем, обговорить с Нейтаном, что писать тебе вечерами можно только по будням, а выходные ты проводишь с семьей.

Пит напрягся – я ощутила, как сжались его мускулы.

– Мы очень близки к успеху. Нам всего-то нужно найти одного-двух крупных заказчиков. – Сейчас среди клиентов Mycoship были небольшие компании, выпускавшие экологически чистые продукты (вроде авторского джина или свечей из натурального воска), но Пит мечтал о том, чтобы упаковка из мицелия, которая удобряет почву после утилизации, стала таким же обычным явлением, как пенопласт. – Давай так: я обещаю один выходной посвящать семье. Пойдет?

– Для начала неплохо. – Я обняла мужа и стала массировать ему спину. Ноздри защекотал знакомый, успокаивающий аромат – свежие нотки цитрусов и едва уловимый запах стружки от заточенных карандашей.

– Может, ты научишь Стеллу серфингу, – прошептала я, заметив новую доску у стены. – Меня же научил.

Пит хихикнул.

– Ты была небезнадежна.

Пит уговорил меня встать на доску всего через месяц после начала отношений.

– Поймать волну – это как воспарить в небеса. Тебе понравится.

Но сколько я ни тренировалась на суше вставать на доску из лежачего положения, в воде мне это никак не удавалось. Я вечно падала.

Однажды, когда мы плыли к лайн-апу[6] после очередного моего падения, Пит заметил:

– Тебе нужно поверить в себя, только и всего. – Тут-то у меня и лопнуло терпение.

– Очередной калифорнийский лозунг? – съязвила я. – Иногда важно вовремя остановиться. Это просто не мое.

Я ждала, что Пит вспылит в ответ, но он лишь кивнул.

– Ты права. Поймаешь ты волну или нет – неважно, – согласился он. – Главное, что ты рядом. Это и есть счастье.

Он протянул руку, и я почувствовала, как расслабляется мое тело. Мы лежали на досках, и волны бережно нас покачивали. Над водой пролетел пеликан – неуклюжий и грациозный одновременно. Подошла новая волна, и я вдруг поняла, что смогу ее поймать. Одним плавным движением я запрыгнула на доску и в итоге прокатилась на ней почти до самого берега. А когда мы оба оказались на мелководье, Пит соскочил со своего серфа, и я увидела в его глазах неподдельное счастье. У наших ног бурлила и шипела пена, словно шампанское.