Лондон, ноябрь 1938 года

Софи заметила, как менялся облик Лондона, во время ее ежемесячных визитов к тете Джейн. Из окна поезда она видела, как на задних дворах домов, словно зеленые грибы, вырастают холмы из дерна (бомбоубежища, как объяснил ей сидевший рядом джентльмен), в парках перекапывают участки, а клумбы с розами выкорчевываются, чтобы освободить место для грядок с овощами. Дороги были забиты необычным транспортом: мужчины на велосипедах в незнакомой униформе, грузовики, набитые шумными подростками, пары женщин с клипбордами, стучащие в двери. «Если нависшее над Европой облако прорвется, на нас выпадет не дождь, а бомбы, и да поможет нам Бог, если мы окажемся неподготовленными», – гласила последняя листовка о наборе в организацию по защите от воздушных налетов.

Противогаз Софи стоял в футляре на комоде, а отцовский маузер ждал своего часа в дымоходе. Она добровольно пошла бы на любую службу, как только решила бы, где от нее будет больше пользы. Эти приготовления вселяли в нее надежду наряду со страхом. По сравнению с Германией, Британия была маленькой, но ее жители, казалось, были готовы сопротивляться, и она их за это любила – хотя и не Сирила Дженкинса, чьи обязанности надзирателя, очевидно, давали ему право без предупреждения врываться в их каморки и задавать любые вопросы, какие придут в голову.

В эту ноябрьскую субботу Софи направлялась в Лондон по приглашению леди Уилтон, с которой она регулярно переписывалась. Мисс Оттолайн вернулась из Индии, и леди Уилтон устраивала для нее небольшой званый ужин; если Софи сможет остаться в Челси на ночь и взять один отгул, она, возможно, захочет на следующее утро посетить с ними службу у кенотафа в День перемирия. Софи с нетерпением ждала этого события, но последние новости из Европы были настолько шокирующими, что она не могла думать ни о чем другом. Польский еврей застрелил немецкого дипломата в Париже, что вызвало волну жесточайших репрессий против евреев на всех немецких территориях. Софи просматривала в газетах свидетельства очевидцев, и от прочитанного ее передергивало. Насилие, которое она наблюдала в Вене, не шло ни в какое сравнение с этой разрушительной оргией: по всей Германии, Австрии и Судетской области поджигались еврейские дома и предприятия, разбивались окна. Женщин насиловали, мужчин избивали и арестовывали, а полиция бездействовала. Также сообщалось о многочисленных самоубийствах: люди выбрасывались из окон или принимали таблетки цианида, отложенные для худших времен, которые теперь наступали. «По крайней мере, мои родители не застали весь этот ужас», – думала Софи, шагая по прохладным лондонским улицам, в то время как Ханна находилась за сотни миль от нее, в Америке. Осознание того, что сестра в безопасности, слегка сглаживало тот болезненный факт, что Софи получала от нее так мало вестей.

* * *

Софи приехала в Челси во второй половине дня и с ужасом подумала о том, что увидит такой же пирог, что и в прошлый раз (или, что еще хуже, тот же самый), но, к ее облегчению, к чаю в гостиной подали только тарелку черствого печенья «Гарибальди».

– Куплено в магазине, – уныло объявила леди Уилтон и откусила кусочек. – Что бы сказала моя мама? Полагаю, нам следует прекратить есть «Гарибальди», раз уж Италия стала фашистской.

Она рассказала Софи, что ей пришлось уволить кухарку миссис Ловадж за грубое неподчинение и кражу серебряных столовых приборов, и последние пару месяцев они обходились наемным персоналом из агентства.

– Могло быть и хуже, – бодро заметила мисс Оттолайн. – В Индии я привыкла есть самые необычные блюда. – Это была крепкая девушка с румяными щеками и маленькими дружелюбными глазками, настолько же энергичная, насколько вялой была ее мать.

– Что ж, тебе это нисколько не повредило, – заметила ее мать. – Ты похожа на сильфиду. – Она повернулась к Софи. – Нам пришлось сшить целый новый гардероб. Вам хватает одежды, моя дорогая?

– Мама! Если моя одежда мне не подходит, то мисс Клейн она точно не подойдет! – воскликнула Оттолайн и неожиданно трогательно сжала руку Софи. – Такие ужасные новости из Германии. Вы, должно быть, очень волнуетесь.

– Спасибо, – ответила Софи. – Да, это ужасно. Мои родители погибли, но в Вене у меня остались друзья. – Тамара, которая никогда полностью не покидала ее мысли, а еще Рут (удалось ли ей сбежать?) и Вильгельм (жив ли он?). – Я так благодарна этой стране за то, что она меня приняла, и все же чувствую себя виноватой, когда думаю о тех, кто остался там.

– Представляю, – вздохнула Оттолайн.

– Вообще-то, я хотела с вами кое-что обсудить. – Софи отставила тарелку. – Моя мама держала в Вене кондитерскую, и ее помощница, замечательный повар, ищет работу в этой стране. Не могли бы вы взять ее к себе?

Леди Уилтон обдумывала эту идею, задумчиво пережевывая печенье, как корова жвачку.

– Нет, не думаю, – наконец проговорила она. – Перегрин не любит иностранную еду, а Глэдис ни за что ее не примет.

– Правда? А по мне, так это хорошая идея, – возразила Оттолайн. – С тех пор как я вернулась домой, папа только и делает, что жалуется на стряпню, а Глэдис вряд ли поладит с кем-то хуже, чем с миссис Ловадж, учитывая тот факт, что она ее едва не убила.

– Вы были так добры ко мне, леди Уилтон, – вставила Софи. – Тамара в отчаянии. Я даже не знаю, жива ли она.

– Но у меня слабое, хрупкое пищеварение, – попыталась сопротивляться леди Уилтон (услышав это, Оттолайн удивленно вскинула брови). – Я не могу есть жирную пищу с чесноком.

– Вы и не будете, – заверила ее Софи. – Придумала! Давайте я сегодня вечером приготовлю ужин, и вы отведаете венских блюд?

– Вы умеете готовить?! – Леди Уилтон изумленно уставилась на нее. – Это необыкновенно! Но у нас сегодня гости. Что они подумают?

– Им знать не обязательно, – успокоила ее Софи. – Возможно, ваша кухарка мне поможет. Мы все приготовим заранее, а Глэдис вынесет блюда гостям.

– На мой взгляд, это замечательная идея. – Оттолайн вскочила. – Давайте спустимся на кухню, вы и я, посвятим миссис Как-ее-там в наши планы и посмотрим, какие припасы у нее есть. Мама, вчерашний ужин получился несъедобным, так что нам терять нечего.

* * *

Поварихе агентства не понравилась идея исполнять обязанности помощника повара, но она согласилась взять половину своей зарплаты и отгул на вечер. Софи нашла в холодильной камере миску тушеной говядины, на другой полке – яйца и сливки, в кладовке – муку и сахар. В пристройке хранились яблоки, помидоры и лук, а мисс Оттолайн с удовольствием сбегала в магазин за паприкой, корицей и тмином, без которых было не обойтись. Нельзя было терять времени даром: чтобы жесткое мясо превратилось в густую подливу, гуляш нужно было готовить достаточно долго. Когда тушеное мясо хорошо проварилось, Софи задумалась о десерте.

– Я бы хотела приготовить яблочный штрудель, – предложила она Оттолайн, – но это довольно амбициозная цель. Вы мне поможете?

Сколько раз они с мамой готовили штрудель, сидя по обе стороны кухонного стола, как теперь с Оттолайн, и раскатывали тесто до тех пор, пока оно не становилось таким тонким, что сквозь него можно прочесть письмо. Софи не просто готовила ужин, она чтила память мамы и бабушки и традиции, которые их сформировали. Возможно, когда-нибудь она научит свою дочь печь яблочный штрудель, но для этого предстояло преодолеть немало препятствий.

– Я никогда не думала, что готовить так весело, – призналась Оттолайн и сняла фартук по окончании их кулинарного марафона. – Но, боже мой, какой же это адский труд. Нам едва хватит времени переодеться перед ужином.

Глэдис, подбоченившись, с подозрением наблюдала за происходящим.

– Должна признать, кухню вы оставили в идеальном порядке, – нехотя произнесла она.

– В этой кастрюле суп из лобстера, – объяснила Софи (из жестянки, но с добавлением бренди). – Подавать с гренками, которые я приготовлю, когда гости будут пить. Придется обойтись без рыбного блюда. К гуляшу – яичная лапша; я приготовлю ее, когда вы будете убирать тарелки из-под супа. Яблочный штрудель подогревается в нижней духовке.

* * *

Ужин прошел на ура. Никто, казалось, не замечал, что Софи время от времени отлучалась припудрить носик. Гуляш получился восхитительным, лапша – легкой, как перышко, а яблочный штрудель был совершенно не похож на то, что гости когда-либо пробовали. Их было восемь человек: Уилтоны, Софи, молодой нервный викарий и полковник в отставке, потерявший на войне ногу, а также сосед-художник с женой. Леди Уилтон рассказала Софи, что Челси представлял собой богемный район, в котором проживали в основном художники и писатели. Разговор был оживленным и крутился вокруг заявления мисс Оттолайн о вступлении в благотворительную организацию, отряд медсестер по оказанию первой помощи, который в настоящее время набирал женщин для обучения на водителей и механиков. Оттолайн уже прошла собеседование и с напряжением ждала известий о том, взяли ее или нет.

– Великолепная идея, – похвалил ее полковник. – Моя сестра была в этом отряде и проехала всю Францию в карете скорой помощи. Это помогло ей состояться как личности.

– Звучит довольно опасно, – с вялой улыбкой заметил викарий.

– И уж точно не для слабого пола, – добавила леди Уилтон.

– И слава богу, – возразила Оттолайн. – Мама, я всегда была сорванцом, так что найду там применение своей драчливой натуре. Надвигающаяся буря захлестнет всех нас, даже тебя.

Леди Уилтон вздохнула и повернулась к Софи.

– Порадуйте нас историями из Виндзора, мисс Клейн. Довелось ли вам увидеть короля и королеву? Кажется, он берет ситуацию в свои руки, но я не могу отделаться от мысли, что, если бы Дэвид – простите, Эдуард – все еще был на троне, он обратился бы к Гитлеру и справился с этим бардаком.

К счастью, прежде чем Софи успела ответить, жена художника спросила:

– А правда, что в их доме во Франции есть позолоченная ванна в форме лебедя? – что позволило Софи сменить тему. Прочитанные ею письма и слухи, которые она слышала за обеденным столом от сотрудников (менее сдержанных, чем Мэгс и Джей-Би), навели ее на мысль, что Виндзоры по-прежнему относились к Гитлеру скорее с восхищением, чем с ужасом. Видимо, герцог отчаянно пытался вернуть былую власть и был готов пойти ради этого на все, даже (хотя ей с трудом в это верилось) на предательство своей семьи.

– Превосходный ужин, – похвалил лорд Уилтон, когда все гости ушли. – Ваша подруга умеет так готовить, мисс Клейн? Естественно, умеет, иначе вы бы ее не рекомендовали. Как думаешь, Констанция, нам стоит попробовать? Я бы сказал, что да. Несомненно, Глэдис со временем смирится.

– Полагаю, вы поддерживаете связь с мистером Синклером и Эсме Слейтер из британского паспортного бюро в Вене? – осведомилась Софи, охваченная страхом при мысли о том, что они могут опоздать. – Завтра же отправлю телеграмму мисс Гроссман. Спасибо! – Ей хотелось расцеловать лорда Уилтона, хотя, несомненно, он был бы удручен. – Обещаю, вы об этом не пожалеете!

Перед сном она спустилась на кухню узнать, что об австрийской кухарке думает Глэдис.

– Для меня это не имеет большого значения, мисс, – ответила Глэдис. – Не говорите им наверху, но я подумываю о том, чтобы выучиться на медсестру. Полагаю, медсестры нам скоро понадобятся. Моего отца отравили на войне газом, и я до конца за ним ухаживала. Мне кажется, это полезнее, чем заправлять постели и вытирать пыль.

– Отличная идея, – согласилась Софи. Глэдис была слишком умна и находчива, чтобы провести остаток жизни, прислуживая Уилтонам.

* * *

Все надеялись на лучшее и готовились к худшему. Церемонию, которая состоялась на следующее утро и была посвящена Дню перемирия, Софи нашла особенно трогательной. В тишине, наступившей после того, как куранты Биг-Бена пробили одиннадцать часов, она вспомнила отца. Он никогда не рассказывал о том, как воевал, но всегда давал деньги раненым ветеранам, которые просили милостыню на углах венских улиц. Это были печальные, сломленные люди, чей разум был поврежден и искалечен не меньше, чем их тело. Софи видела в толпе вокруг себя старых солдат; когда играли военные оркестры, они держались чуть прямее. Простые люди расплачивались за развязанные тиранами войны, и ее сердце разрывалось при мысли о тысячах солдат, которым придется умереть, пополнив ряды тех, кто уже погиб. Несомненно, ей следовало бы размышлять о более возвышенных вещах, но на этом осеннем холоде она могла лишь пылать ненавистью к Гитлеру и причиненным им страданиям. Теперь ее страной была Британия, и она испытывала гордость, глядя на короля, склонившегося, чтобы возложить венок к кенотафу. В таких случаях он вел себя с таким достоинством, что можно было не обращать внимания на его дефекты речи и вспышки раздражительности, маленький рост и грубость манер.

Софи понемногу знакомилась с королевской семьей во время их визитов в замок по выходным. Она видела, как они приезжали из Лондона в бронированном автомобиле; принцессы обычно путешествовали отдельно со своими нянями и шотландской гувернанткой, которая, казалось, только и делала, что бегала за одной из них или сразу за обеими. Маргарет Роуз, в частности, мучила ту своими выходками, хотя однажды Мэгс сообщила, что это Елизавета упала в пруд, очевидно, в поисках утиного гнезда, и вынырнула вся в зеленой слизи. Мэгс обожала девочек и всегда вытягивала шею, чтобы хоть мельком увидеть их в ближайшем окне. Принцесс часто можно было застать катающимися на маленькой повозке – Елизавета держала поводья – по Домашнему парку; обычно их сопровождала гувернантка или няня, но иногда они были одни. Им разрешалось бродить, где заблагорассудится, в пределах крепостных стен, которые охранялись солдатами и полицией.

Однажды утром библиотекарь сообщил Софи, что король и принцесса Елизавета посетят библиотеку во второй половине дня, и она могла бы при этом присутствовать. Она задавалась вопросом, хочет ли король с ней познакомиться, но, когда она сделала реверанс, он лишь кивнул и не попросил ему представиться; возможно, он предпочитал держать ее на расстоянии, учитывая то, что она узнала о его брате. Он хотел показать дочери некоторые из дневников королевы Виктории, которые Софи извлекла из архива и разложила на столе. Она незаметно наблюдала за ними издалека, тронутая царящей между ними близостью. Король с терпением отвечал на вопросы дочери, ее рука легко лежала на его плече, и они явно испытывали удовольствие от общения друг с другом. Через некоторое время король удалился поговорить с библиотекарем, а Елизавета подошла к столу, где Софи заносила в каталог последние поступления.

– Здравствуйте, мисс Клейн! – поздоровалась она. – Как вы устроились?

– Отлично, спасибо, ваше королевское высочество, – ответила Софи, удивленная тем, что девочка вспомнила ее имя.

Принцесса улыбнулась.

– Можете не называть меня так, это звучит слишком формально. Елизаветы вполне достаточно.

– Тогда вы называйте меня Софи. Договорились?

– Договорились. – И они пожали друг другу руки.

– Чем вы занимаетесь? – полюбопытствовала Елизавета, отодвигая стул.

– Я смотрю, куда поместить эти книги в нашей коллекции и каким из них нужен ремонт в переплетной мастерской, – объяснила Софи. – Видите, вот здесь? Среднюю часть нужно перешить, а кожаный переплет слишком истрепался.

– Я никогда не бывала в переплетной мастерской, – призналась принцесса. – Может, вы когда-нибудь мне там все покажете?

– С удовольствием, – улыбнулась Софи.

Елизавета серьезно посмотрела на нее.

– Папа сказал мне, что вы сбежали из Австрии. Там было очень тяжко?

– Да, было тяжело, – кивнула Софи. Какой смысл приукрашивать правду? – Германия аннексировала страну, и с тех пор жизнь евреев там невыносима; впрочем, как и остальных людей.

– А в Австрии есть королевская семья? Что с ними случилось?

– Больше нет, – покачала головой Софи. – У нас было только правительство, и теперь оно немецкое. – Конечно, даже такая юная девочка, как Елизавета, должна была осознавать риски, связанные с ее привилегиями. Прошло всего двадцать лет с тех пор, как всю русскую царскую семью убили революционеры. – Не волнуйтесь, – добавила Софи. – В замке мы в безопасности, а Гитлер далеко.

– Но он все ближе, – возразила принцесса. – Как думаете, он попытается захватить всю Чехословакию?

– Да. Боюсь, что попытается, – ответила Софи, глядя ей прямо в глаза.

Елизавета кивнула.

– Спасибо за правду. Все остальные только отмахиваются. А мне необходимо знать такие вещи, понимаете? До свидания, Софи. Надеюсь, у нас еще будет возможность поговорить.

С этого дня принцессы, к большому ужасу мисс Престон, периодически разыскивали Софи в кабинете для хранения документов или в архиве, чтобы обсудить с ней понравившуюся книгу или последнюю речь Гитлера в Рейхстаге. А однажды в воскресенье, когда Софи возвращалась через Домашний парк под проливным дождем, они остановились и подвезли ее в своей запряженной пони повозке. Это была безумная поездка.

– Быстрее! – орала Маргарет и тянула руки к поводьям, которые держала ее сестра; их гувернантка пронзительно визжала, а Софи цеплялась за все подряд, чтобы не выпасть из повозки.

На Рождество выпал обильный снег и укутал парк белым одеялом, на фоне которого стены замка стали выделяться еще резче. Королевская семья, как обычно, гостила в Сандрингеме, поэтому в Виндзоре сохранялась расслабленная атмосфера. Праздничный ужин для всех устроили в зале Святого Георгия, и каждому сотруднику выдали по большому куску пирога с фаршем и по порции рождественского пудинга (темного, жирного, неудобоваримого; Софи отдала свой кусок Мэгс). Она тосковала по старой Вене и рождественским праздникам своего детства: мама пекла печенье, а отец каждое воскресенье зажигал свечу на рождественском венке. Она отправила сестре тряпичную куклу, книгу о трубочисте, который превратился в одного из «детей воды», и головоломку – по новому адресу, поскольку Ханна написала ей, что ее приютила американская семья Миллеров. Они жили в городке Санта-Барбара и были очень добрыми и милыми. У них был маленький мальчик, за которым Ханна иногда присматривала, так что теперь она тоже стала старшей сестрой.[31]

«Приютили: что это значит?» – недоумевала Софи. Она отправила мистеру и миссис Миллер рождественскую открытку, в которой объяснила, кто она, но ответа не получила. В ящичке для писем она обнаружила только письма от Уилтонов с приглашением на новогоднюю вечеринку и от Тамары Гроссман, которая за месяц до этого благополучно прибыла из Вены и собиралась готовить для этого мероприятия. Тамара призналась, что англичане кажутся ей весьма странными, и она жутко скучает по Вене. Зато, по крайней мере, она здесь в безопасности… пока. Софи сидела с открыткой в руках и думала о том, как обрадовалась бы ее мама, узнав о побеге Тамары. Она отчаянно скучала по родителям и мысленно вела с ними долгие беседы, представляя их ответы и реакцию, но со временем они все больше от нее ускользали. Эти счастливые люди на фотографии у озера Ахензее оставались частью другого мира.

Той зимой Софи мерзла как никогда. Виндзорский замок превратился в гигантский ледяной дом, сквозняки гуляли по каменным коридорам и поднимались по винтовым лестницам. Пальцы рук и ног распухли от обморожения, и каждый вечер она ложилась спать полностью одетой, а запасную одежду раскладывала поверх одеял. Маленькую электрическую плиту в ее комнате можно было включать лишь на пару часов утром и вечером, и большая часть тепла уходила в дымоход, согревая пистолет маузер. К счастью, она сообразила хранить патроны отдельно на случай непредвиденных обстоятельств.

Однако постепенно темные вечера отступили, и травянистый холм под Круглой башней скрылся под желтизной нарциссов. Завершив осмотр Фрогмор-Хауса и форта Бельведер, Софи проводила долгие часы в кабинете с документами и превратилась в завсегдатая переплетной мастерской. Здесь она чувствовала себя особенно близкой к отцу. Справедливости ради следует отметить, что синьор Аньелли скорее мирился с ее визитами, нежели их поощрял. Он был необщительным человеком, настолько далеким от стереотипного итальянца, насколько это возможно. Хотя Мэгс (которая любила замечать в каждом только лучшее) утверждала, что он ворчит лишь потому, что скучает по своей семье в Венеции. Софи нравилось наблюдать за работой мужчин, которые складывали, сшивали или золотили кожу, и было приятно, что в кои-то веки она оказывалась не единственной иностранкой: помимо синьора Аньелли тут с недавних пор работал еще и подмастерье из Лейпцига. Они с Софи обменялись парой фраз, но, по обоюдному согласию, на английском. Антинемецкие настроения росли, и она уже начала привыкать к враждебным взглядам владельцев городских магазинов. Большую часть времени она проводила в стенах замка, а по выходным колесила в одиночестве на велосипеде по сельской местности.

Когда она возвращалась в замок после одной из таких вылазок, ее обогнал какой-то мужчина на мотоцикле, помахал и притормозил рядом. Это был констебль Дедхэм; вот только констеблем он уже не был.

– Теперь я детектив-сержант, – объявил он. – Так что, если нужно что-то расследовать, мисс Клейн, я об этом позабочусь.

– Буду иметь в виду, – сухо ответила Софи. Однако она была рада его видеть, даже больше, чем рассчитывала. Его веселое лицо поднимало настроение и успокаивало. Она чувствовала, что, если попадет в страшную беду, он ее непременно выручит.

В один прекрасный весенний день в середине марта немецкие войска вошли в Чехословакию, и Гитлер взял под свой контроль всю страну. Заверения, которые он дал британскому премьер-министру в Мюнхене, ничего не стоили, как и предсказывала Софи.

– Вы оказались правы, – на следующий день сказала ей за обедом мисс Престон. – Полагаю, вы очень довольны собой.

– Полноте, мисс Престон, – пробормотала Джей-Би.

– Как я могу быть довольна? – Софи так злилась, что забыла о сдержанности. – День, когда Гитлер вторгся в Австрию, стал одним из худших в моей жизни. Нацисты убили моих родителей – как, по-вашему, я должна относиться к оккупации Чехословакии?

Мисс Престон поджала красные губы.

– Простите. Опять я ляпнула что-то не то.

– В данном случае ты права, – произнесла Джей-Би. – Нас ждут мрачные времена. Мы должны выступить единым фронтом, а не огрызаться друг на друга.

Пару дней спустя Чемберлен четко обозначил угрозу, заявив в своей речи перед страной, что не уверен, что Гитлер не оккупирует другие страны. В конце месяца он объявил, что Британия будет защищать Польшу, если Германия вторгнется в эту страну. Все было готово, оставалось только ждать. Следуя примеру Глэдис, Софи записалась на вечерние курсы оказания первой помощи, где научилась перебинтовывать сломанные конечности и лечить ожоги. Также всем желающим рекомендовали посадить на будущий год картофель, стручковую фасоль и семена помидоров. Королевская семья стала реже появляться в Виндзоре по выходным, а когда приезжала, король вел себя еще более сдержанно и немногословно, чем обычно, а королева явно нервничала, хотя и старалась улыбаться. Учитель из расположенного неподалеку Итонского колледжа давал Елизавете уроки истории, и у нее почти не оставалось времени видеться с Софи. Только Маргарет Роуз, огражденная от тревожных новостей, продолжала веселиться и шалить.

В апреле, когда исполнился почти год, как Софи поселилась в замке, наступил десятый день рождения Ханны, и годовщина, несомненно, самого страшного дня в их жизни. Софи отправила ей книгу «Эмиль и сыщики», повествующую о двенадцатилетнем берлинском мальчике, который раскрывал преступления, и джемпер, который она связала в надежде, что размер подойдет. К тому времени она получила от сестры несколько писем; она перечитывала их бесчисленное количество раз и хранила под подушкой, но мир, который описывала Ханна, был ей чужд: он был полон веселых пикников и походов на бейсбольные матчи. От приемных родителей Ханны, Миллеров, по-прежнему не было никаких вестей. Тем не менее ее сестра, похоже, была счастлива и даже не подозревала, что Европа стояла на пороге катастрофы.

* * *

В следующем месяце король и королева отправились в шестинедельное турне по Канаде и Америке, а принцессы остались дома, в Букингемском дворце. Если они и наведывались в Виндзор, то останавливались в Роял-Лодж, их бывшем загородном доме в парке. Однажды в воскресенье Софи получила от принцессы Елизаветы написанное от руки приглашение на чай, к великому неудовольствию мисс Престон. Елизавета показала ей миниатюрный домик в саду, подаренный ей жителями Уэльса, и, когда они сидели на полу в крошечной гостиной, сказала Софи:

– Папа говорит, что войны не избежать. Вы тоже так думаете?

– Да. Боюсь, что это так, – ответила Софи.

– Он надеется, что Америка и Канада встанут на нашу сторону, – продолжала Елизавета. – Это основная причина, почему они с мамой отправились туда, но пока их нет, я не могу не волноваться. Вдруг войну объявят, когда они будут за границей, и они не смогут вернуться?

– Вряд ли это случится, – успокоила ее Софи. – А если все-таки это произойдет, вы с Маргарет тоже уедете за границу и присоединитесь к ним.

– Мы об этом и не мечтаем, – покачала головой принцесса. – Папино место здесь; он найдет способ вернуться домой, а мама его никогда не бросит. Мы останемся вместе в нашей стране, что бы ни случилось.

К всеобщему облегчению, король и королева благополучно вернулись из своего успешного турне. Через четыре дня после начала их визита герцог Виндзорский выступил по американскому каналу NBC с призывом поддерживать мир во всем мире, но BBC отказалась транслировать его выступление, и даже герцог Кентский рассердился на своего брата за попытку затмить короля. Софи доложила тете Джейн, что, насколько ей известно, поведение герцога никто в замке не одобрял.

Два месяца спустя гитлеровская армия собралась на границе с Польшей. Каждая страна выбрала какую-либо сторону: Германия и Советский Союз подписали пакт о ненападении, а Франция договорилась с Британией в случае необходимости защищать Польшу. Изнуряющая августовская жара усугубляла и без того напряженную обстановку: лондонцам велели затемнить окна, и в эти удушливые, тревожные ночи трудно было уснуть. Первого сентября нацистские войска вступили в Польшу; два дня спустя британский посол в Берлине вручил правительству Германии ноту, в которой говорилось, что, если к одиннадцати утра не будет достигнуто соглашение о немедленном выводе войск, Великобритания объявит Германии войну. Страна затаила дыхание. В одно прекрасное воскресное утро, когда зазвонили церковные колокола, Джей-Би, Софи и Мэгс собрались у радиоприемника и прослушали сообщение премьер-министра Чемберлена о том, что никакого согласия с врагом достигнуто не было. Они молча смотрели друг на друга; их лица стали мертвенно-бледными.

– Так вот, значит, как, – ровным голосом произнесла Джей-Би. Мэгс была слишком ошеломлена, чтобы плакать.

Через несколько часов по всей стране зазвучали сирены воздушной тревоги, и люди бросились в сооруженные на скорую руку укрытия или, потеряв голову, с криками понеслись по улице. К счастью, тревога оказалась ложной.

В тот же вечер Софи переложила отцовский пистолет и патроны из укрытия в дымоходе под расшатанную половицу прямо под кроватью. Она решила, что не позволит нацистам взять ее живой.