Виндзорский замок, июнь 1938 года

Когда в понедельник Софи вернулась во Фрогмор-Хаус, экономки миссис Брутон нигде не было видно, а у дверей дежурил констебль Дедхэм. Неподалеку у стены стоял велосипед.

Увидев ее, полицейский кивнул.

– Доброе утро, мисс. Я на пару часов составлю вам компанию, а днем прибудет новая экономка.

– Боюсь, вы умрете со скуки, – ответила Софи.

– О, мне не привыкать, – улыбнулся он. – Удел полицейского не самый радостный. – Он стоял как вкопанный, словно прирос к месту.

– Извините, – молвила она и переложила корзинку в другую руку.

– Вы уже оправились от вчерашних волнений? Как ваше колено?

Софи почувствовала, что краснеет.

– Спасибо, намного лучше. Ваш платок я постирала, но еще не погладила. И спасибо за вчерашнее, я оценила вашу помощь.

– Выходит, вы были правы, – заметил он. – Насчет тех бумаг, что бы там ни было. Я бы сказал, что вы зря пропадаете в библиотеке: вам стоит попробовать себя в моей профессии.

– О нет, я хочу спокойной жизни. – Софи сделала усилие и улыбнулась в ответ. В тот момент ей казалось, что это предел мечтаний: спокойно проводить часы в архиве, читая об истории, а не переживая ее.

– Что-то не похоже. Однако, простите мне мою многословность. Мне велено не задавать вопросов, но человек не может не проявлять любопытство.

Софи ничего не ответила. Они некоторое время смотрели друг на друга, после чего полицейский вновь нарушил молчание:

– Что ж, не стану вас задерживать. Я захватил с собой провизию – может быть, потом мы вместе выпьем чаю?

– Мысль хорошая, но я буду занята, и мне будет некогда готовить чай, – поспешно сказала Софи.

– И не нужно. – Наконец он отошел в сторону. – Я сам схожу на кухню и сам все приготовлю.

Она еще раз его поблагодарила, протиснулась мимо и поспешила наверх, ругая себя за то, что его идея так ее обрадовала. Однако она была всего лишь человеком и не могла полностью отгородиться от других людей. И разве не полезно иметь союзника в полиции? Но ведь он захочет знать все, а Софи не могла позволить ему узнать даже малую часть того, что она затеяла. Она подумала о безобидной картине на стене своей спальни и спрятанных за ней взрывоопасных бумагах; картина словно пульсировала каждый раз, когда она на нее смотрела. Там черным по белому Гитлер и герцог Виндзорский делились своим видением будущего, которое повергало ее в ужас.

Когда в одиннадцать часов констебль Дедхэм постучал в дверь, она сказала, что не может позволить себе сделать перерыв и в любом случае боится пролить чай на важные документы. И решительно закрыла дверь, стараясь не смотреть на его разочарованное лицо.

К концу недели у нее уже сложилось некоторое представление о предстоящей задаче, и она сказала библиотекарю, что, учитывая ее другие обязанности, на изучение и каталогизацию содержимого всех ящиков у нее уйдет около шести недель. Он обращался с ней с еще большей учтивостью, чем прежде, повторяя, какую замечательную работу она выполняет, и она могла бы почувствовать себя виноватой, если бы не напоминала себе, что именно из-за этой миссии она и приехала в Виндзор – или, скорее, была направлена туда. В субботу вечером она спала со стенограммой под подушкой, а утром, перед отъездом на вокзал, спрятала ее в лиф и лишь в туалете поезда переложила ее во вчерашний выпуск «Дейли Миррор». Она высматривала знакомую шляпку-таблетку тети Джейн, однако на сидевшей на скамейке женщине был платок, низко надвинутый на лоб. Но Софи узнала ее туфли. Она положила газету на скамейку между ними и поднялась, чтобы уйти.

После того как Софи передала стенограмму, у нее от облегчения закружилась голова, но на этот раз бренди в «Ритце» не будет: она не могла позволить себе развить эту привычку. Она села на ближайший поезд до Виндзора и поспешила в свою комнату, как зверь, возвращающийся в свое логово.

– Так быстро вернулись? – удивилась Мэгс. Она вышла из своей комнаты, как только Софи открыла дверь. – Все в порядке?

– Все хорошо, спасибо, – вздохнув, ответила Софи, – но в Лондоне так шумно, что у меня разболелась голова.

– Вам лучше прилечь, – посоветовала Мэгс. – Хотите, я принесу вам обед на подносе?

– Спасибо, но я не голодна, – отказалась Софи, хотя на самом деле умирала от голода.

Отдохнув, она отправилась на долгую прогулку. Она остановилась в пабе и съела мясной пирог в саду с кружкой крепкого пива. Вспомнив о констебле Дедхэме, она решила, что накопит на велосипед и станет исследовать окрестности. Работа не даст ей скучать, и со временем она привыкнет жить одна: свободная, как птица, что кружит над головой в пустом небе. Возможно, однажды она смирится с отсутствием вестей от Ханны и отпустит сестру, позволив ей жить своей жизнью, не обремененной грузом ожиданий. Пока же ей хватало забот, и она старалась оставаться незаметной в замке, несмотря на враждебность мисс Престон, и выполнять как официальные, так и неофициальные обязанности. Она не могла чувствовать себя уютно в доме Виндзоров, как умели это делать Мэгс и Джей-Би, которые, по ее представлению, были не способны справляться с реальным миром. В замке их баловали, окружали заботой, но удерживали на своих местах в соответствии с традициями и жесткой субординацией.

«Это не твои люди», – сказала она себе, когда в конце июня в Лондоне умерла мать королевы, и все домашние погрузились в траур. Графиня Стратмор скончалась мирно, и Софи не трогала скорбь королевы – в отличие от Мэгс, которая несколько дней ходила с покрасневшими глазами, и Джей-Би, которая стала непривычно тихой. Она не радовалась и триумфальному государственному визиту королевской семьи во Францию, где королева сияла в траурном белом наряде, созданном Норманом Хартнеллом. Семья Софи распалась, и она не могла найти утешения в другой. Ей приходилось держаться особняком, в ее сердце теплилась память о Вене, а ненависть к нацистам горела так же ярко.

Она часто думала о Тамаре Гроссман и обратилась от ее имени к экономке в Виндзоре, но ей сказали, что в настоящее время вакансий нет, а если появятся, то предпочтение отдадут англичанкам – особенно в такое время, когда за границей так много неприятностей. Софи также потратила несколько часов, обходя городские пекарни и гостиницы, но и там никто не хотел брать на работу иностранку. «Не сдавайся, – мысленно умоляла она Тамару. – Я тебя не забыла».

Время шло, и нежный зной раннего лета сменился жарким августом, наполненным раскатами грома. Утро Софи проводила в Королевских архивах, стараясь не попадаться на глаза мисс Престон, когда та изучала коллекцию, а вторую половину дня – во Фрогмор-Хаусе или форте Бельведер, уединенном доме герцога Виндзорского, в который он приезжал на выходные, и познакомилась с ним ближе, чем хотелось бы. Она не нашла ничего, что имело бы большое политическое значение, но наткнулась на несколько писем к нему от герцога Кентского: принца Георга, младшего из четырех братьев.

– Еще больший распутник, чем Эдуард, – сообщила ей Джей-Би. – Умный, но необузданный, хотя и остепенился после женитьбы на Марине (то есть принцессе Марине Греческой) и рождения детей. Думаю, они с Эдуардом все еще близки, хотя Марина и Уоллис, по-видимому, не ладят.

Братья пользовались услугами одного портного, так что в письмах часто обсуждались двубортные и однобортные костюмы и точная ширина манжет брюк. Софи также обнаружила записку, вложенную в экземпляр книги Сассуна «Мемуары охотника на лис», в которой говорилось об интимной переписке принца Георга с неким человеком по имени «Р» в Париже: он оказался первоклассным шантажистом и мог поставить в неловкое положение всех. Эдуард, очевидно, помог брату, потому что позже Софи нашла восторженное письмо с благодарностью за то, что он уладил «парижское дело». Она достала оба послания, чтобы передать библиотекарю на их обычной еженедельной встрече в пятницу после обеда. Он принял их со смущенным видом и пробормотал извинения за то, что ей пришлось стать свидетелем столь гнусных событий.

Софи могла бы сказать ему, что видела вещи и похуже, но ей хотелось сохранить образ невинной или стыдливой девушки, которую больше интересуют книги, чем сердечные дела. Констебль Дедхэм, казалось, исчез, и это помогало; она не видела его с того утра во Фрогмор-Хаусе, когда отказалась от его предложения выпить чаю, и не могла придумать предлога, чтобы спросить, куда он делся. С глаз долой, из сердца вон… К сожалению, оказалось, что это не так.

В летнем небе над Англией гремел гром, и в Европе тоже царила зловещая атмосфера. Если верить газетам, требования Гитлера о воссоединении немцев Судетской области на севере Чехословакии со своей родиной становились все более настоятельными. Джей-Би подписалась на «Таймс» и давала читать Софи, когда сама заканчивала; она также успешно ходатайствовала о том, чтобы в комнатах проживающих в доме работников канцелярии была установлена радиосвязь, учитывая нынешнюю ситуацию. Мэгс не видела никакой необходимости в радио, слишком уж тревожные по нему поступали новости, но ей нравилась мысль о легкой музыке и развлечениях – особенно о радиопрограмме веселого Томми Хэндли. Софи слышала, как Мэгс хихикает за стенкой, когда играли «мистер Мургатройд и мистер Уинтерботтом» («Два ума без единой мысли»).[30]

К сентябрю поля вокруг Виндзора были убраны и усеяны стогами сена, движение транспорта замедляли собирающие урожай тракторы и конные повозки. То, что должно было стать сезоном мира и изобилия, стало сопряжено с напряженностью: обострилась борьба за граничащую с Германией Судетскую область. Джей-Би читала «Таймс» с серьезным выражением лица, а Мэгс все чаще пускала слезу, запрещая любые политические дискуссии.

– Никак не могу смириться с мыслью о новой войне, – говорила она. – Молодежь не представляет, каково это, а мы потеряли так много наших друзей, мужей и братьев. Сколько жизней истоптано, потрачено впустую!

Софи, чей отец воевал на стороне немцев, тоже не торопилась вступать в спор. Ее и без того хороший английский совершенствовался с каждым днем, но она по-прежнему говорила с акцентом, и в городе, а иногда и в окрестностях замка на нее часто бросали подозрительные взгляды.

После переговоров между британским, французским и немецким правительствами было подготовлено предложение об аннексии Судетской области Германией; с чехами не советовались, но они были вынуждены неохотно принять условия Гитлера. «Как будто его удовлетворит эта уступка», – думала Софи, с тревогой ожидая своей очереди почитать газету Джей-Би. Когда под утро ей наконец удалось уснуть, мысль о ликующих толпах, приветствующих фюрера в Лондоне, стала причиной ее ночных кошмаров. На щитах появились плакаты, а в почтовые ящики стали раскладывать листовки, призывающие добровольцев вступить в службу защиты от воздушных налетов. Всем жителям страны выдали противогазы, даже младенцам, которых помещали в своего рода инкубатор. В письме Ханне Софи нарисовала себя в противогазе, не желая пугать сестру, но, заметив, что Америка молчит, принялась искать новости.

Подруга мисс Престон, прежняя помощница библиотекаря, теперь жила семейной жизнью и была потрясена этим изобретением. Однако жених мисс Престон, Сирил, недавно записавшийся в добровольцы в организацию защиты гражданского населения от воздушных налетов, заверил ее в эффективности противогаза и показал на кукле, как нужно его надевать.

– Он гордится тем, что вносит свой вклад в развитие страны, – сказала мисс Престон. – Скоро всех нас так или иначе призовут на службу. Даже вас, мисс Клейн.

Насчет Сирила Дженкинса Софи сомневалась. Иногда он забирал мисс Престон после работы, вернее, Памелу (хотя Софи и представить себе не могла, что когда-нибудь так ее назовет), снимал шляпу и церемонно распахивал дверь перед своей возлюбленной. Однако в его присутствии она выглядела испуганной и скованной: не высказывала собственное мнение, хотя обычно была весьма прямолинейна. Сирил сам решал, пойдут ли они на танцы или в кино и какой фильм будут смотреть. Мисс Престон на удивление легко соглашалась с его планами, хотя не стеснялась высказывать свое мнение, когда его не было рядом. По словам Мэгс, пара была помолвлена уже три года, но мистер Дженкинс был единственным сыном овдовевшей матери, которая не спешила его отпускать.

Территориальные требования Гитлера становились все более возмутительными: теперь требовалась эвакуация всех чехов из Судетской области и ее оккупация немецкой армией. Чешская армия была готова сражаться, но нуждалась в союзниках; Британия и Франция ждали наготове. Затем, в самый последний момент, премьер-министр Невилл Чемберлен предложил провести конференцию между Германией, Италией, Британией и Францией для урегулирования спора – и Гитлер согласился!

– Вы можете в это поверить? – воскликнула Мэгс и разрыдалась.

Она снова расплакалась, когда в последний день сентября Чемберлен вернулся из Мюнхена и объявил, что он и Гитлер подписали соглашение о разрешении разногласий путем переговоров. «Мир с честью, – заявил он, размахивая листком бумаги. – Мир для нашего поколения». Этого величественного, красивого мужчину Софи имела честь видеть воочию; как же ей хотелось ему верить!

– Что у вас с лицом? Почему вы мрачнее тучи? – спросила мисс Престон, отстукивая на пишущей машинке. – Разве вы не рады, что мы избежали новой войны?

– Я бы радовалась, будь это правдой, – ответила Софи. – Но каждый, кто верит, что Гитлер сдержит свое слово, – дурак. – Возможно, ей следовало проявить дипломатичность. Мисс Престон едва не лопнула от негодования.

– Должна напомнить вам, мисс Клейн, – покраснев, огрызнулась она, – что вы в этой стране гостья и не имеете права оскорблять ее избранное правительство.

Она ворчала и дулась весь остаток дня, а когда за ней приехал Сирил (они спонтанно запланировали поужинать в городе), громко сказала ему:

– По словам мисс Клейн, нам не следует радоваться, что кризис удалось предотвратить. Очевидно, она знает о мировых делах больше, чем наш премьер-министр. Разве мне не повезло, что она делится со мной своим мнением?

– Напротив, Памела, – хмыкнул Сирил, – я считаю, что тебе крайне не повезло. Я тебе искренне сочувствую.

И они оба с негодованием уставились на Софи. Мистер Дженкинс был одет небрежно: пиджак с медными пуговицами и галстук, который только подчеркивал его короткую шею, отчего голова выглядела так, будто ее положили на цветастую косынку. Софи расхохоталась бы, не будь она так встревожена.

По крайней мере, нашелся хоть один политик, который лучше других понимал ситуацию. «Вам был предоставлен выбор между войной и бесчестием, – заявил Уинстон Черчилль премьер-министру в парламенте. – Вы выбрали бесчестье, и у вас будет война». Мэгс считала Черчилля разжигателем войны и не желала даже слышать его имя, но Софи была с ним полностью согласна.

С тех пор как она обнаружила стенограмму встречи с Гитлером и проявила такт в обращении с ней, библиотекарь доверял ей все больше. На той неделе, во время их обычной пятничной встречи после обеда, на которой обсуждались библиотечные дела и другие, более конфиденциальные вопросы, у него тоже не было настроения праздновать и ликовать.

– Боюсь, это лишь временная отсрочка, – признался он, глядя в окно. – Я обсуждал с королем возможность хранения некоторых сокровищ из Букингемского дворца здесь, в замке. Этот замок более безопасен, но отнюдь не неприступен. Что еще сильнее осложняет ситуацию, так это то, что герцог Виндзорский хочет снова встретиться с Гитлером и просить о мире. Он хотел бы выступить в качестве своего рода неофициального посла. – Он вздохнул. – Есть новости из форта Бельведер?

– Пара писем, сэр, – ответила она и передала бумаги. – От кузенов герцога, от принца Филиппа Гессенского и его брата Кристофа. Я приложила свой перевод. – Она случайно нашла их в кармане охотничьей куртки на чердаке, вместе с парой стреляных гильз.

Библиотекарь бегло пробежал взглядом строки и вскинул брови.

– Боже правый. Определенно не для всеобщего обозрения. Спасибо, мисс Клейн, оставьте их у меня.

Как рассказала Джей-Би, Филипп и его младший брат Кристоф были немецкими внуками королевы Виктории, а ныне высокопоставленными членами нацистской партии. Софи решила, что где-то здесь должен быть альтернативный архив, заполненный письмами от родственников и любовников, как мужского, так и женского пола, признаниями в восхищении идеалами фюрера, заявлениями о незаконнорожденных детях и требованиями вымогательства за целый ряд проступков. У нее появилось сильное подозрение, что большинство документов, с которыми она сталкивалась, никогда не поступали в архив, и от этого чувствовала себя вправе ежемесячно передавать тете Джейн стенограммы. Исключительно пикантные и непристойные материалы она оставляла при себе, но копировала все, что имело хоть малейшее политическое значение.

«В каком настроении домочадцы? – спрашивала Джейн. – Все еще верны королю?» «Насколько мне известно», – кивала Софи. Проблема заключалась в том, что она не общалась ни с кем из ключевых сотрудников, кроме библиотекаря. Джей-Би была слишком осторожна, чтобы передавать отрывочные сведения от королевы, а любые неясные политические или спорные новости приводили Мэгс в такое состояние, что она теряла способность связно говорить. Софи задалась вопросом, считают ли мистер Синклер и миссис Слейтер, что она приносит им пользу, хотя найти протоколы встречи Гитлера было такой удачей, что какое-то время она, безусловно, могла почивать на лаврах. Похоже, тетя Джейн испытала к ней новый прилив уважения.

Библиотекарь молча потягивал чай, и Софи уже собиралась извиниться и уйти, когда он произнес:

– Если война все-таки начнется, а я боюсь, что это неизбежно, роль каждого в замке изменится.

«О, Господи, – подумала Софи, – он сейчас скажет, что я останусь без работы». И все же ей удалось произнести:

– Конечно, сэр. – И голос ее звучал ровно.

– За то короткое время, что вы здесь, вы стали ценным сотрудником, – продолжал он. – Ваша преданность делу и благоразумие произвели на меня огромное впечатление.

– Спасибо. – Софи ждала, что за этим последует неизбежное «но»…

– А теперь я хотел бы подготовить вас к более серьезным свершениям, обучить вас, чтобы я мог сосредоточиться на хранении ценных предметов нашей коллекции: предметов, которые ни в коем случае не должны попасть в руки врага. Вы готовы взять на себя дополнительную ответственность, мисс Клейн? Мне нужна надежная пара рук в библиотеке, и я бы хотел, чтобы эти руки были вашими.

Софи на мгновение остолбенела, а затем почувствовала облегчение.

– Спасибо за доверие, сэр. – Она скромно склонила голову. – Для меня это большая честь.

– Хорошо. – Он перетасовал бумаги на столе и своим обычным деловым тоном добавил: – Что ж, мы обсудим это подробнее, как только возникнет необходимость. Спасибо. Это пока все.

«Итак, на данный момент мое положение в замке надежно, – подумала Софи, закрывая за собой дверь, – но что будет, когда придут нацисты? Окажутся ли тогда эти стены достаточно прочными, чтобы меня защитить?»