Он катает тефтельку ножом по тарелке.

– Невкусно? – спрашивает Лоретта.

Она никогда не блистала кулинарным талантом, а теперь, в семьдесят семь лет, ей и подавно уже трудно управляться на кухне. Но Эдди сидит над полупустой тарелкой не потому. Просто ему не хочется есть. За три года он похудел килограммов на десять. Аппетит пропал, и его ничем не пробудить – ни кукурузой, ни жаренными на углях креветками, ни даже сочными апельсинами, собранными в здешних садах, а ведь раньше Эдди с наслаждением впивался в них зубами. Его желудок истерзан язвами. Стоит что-нибудь съесть – чтобы просто держаться на ногах или когда он ужинает с Норой и Лени и нужно притворяться, – и начинаются мучительные судороги и жжение.

– Мама, я уже сыт.

– Тогда я сделаю тебе кофе.

Он опускает голову. Если он ее поднимет, то встретится взглядом со своим отражением в зеркале, которое висит на стене, оклеенной обоями. Одно дело – знать, что все пропало, другое – презирать себя и ненавидеть и совсем другое – смотреть фактам в глаза. Прямо в глаза. В глаза тому, кем он стал.

– Спасибо, мама.

Он боится того момента, когда Лоретта поставит перед ним чашку с дымящимся кофе и подтолкнет к нему пальцем толстый конверт. И молча улыбнется, соблюдая условия соглашения. Она пообещала больше не поднимать разговор о том, что случилось. Он сказал: «Если появятся хорошие новости, ты об этом узнаешь». Она ответила: «Хорошо, дорогой». Он навещает ее дважды в месяц; дважды в месяц она готовит пачку денег и вкусный ужин. Она не идеальная мать, но любая мать способна понять, какое унижение, какое страдание, какое мучительное чувство беспомощности испытывает ее ребенок. Ее светловолосый красавец-сын теперь болезненно бледный.

Он допивает кофе, медленно убирает деньги во внутренний карман пиджака. В первые месяцы он принимал эти подарки с облегчением и оптимизмом. Первое потрясение прошло, и боевой дух вернулся к нему. Он был готов бороться, вновь добиться успеха, ведь теперь все зависит только от него. У него хорошие связи, полно друзей, они занимают высокие должности в крупных компаниях, они обеспечат его работой, которая принесет доход. Достаточно всего нескольких клиентов – и можно будет сохранить привычный образ жизни и за несколько лет вернуть капитал, который во время разговора с Томасом испарился у него на глазах.

Конверты от Лоретты – временная мера.

Эта чрезмерная уверенность в своих силах и заставила его солгать Норе. Он думал, что защищает ее от лишних неприятностей. Так он себе говорил. Теперь же, когда все предельно ясно, когда грязь, поднятая за три года, осела наконец тяжелым слоем сожалений и горечи, его глазам явилась голая истина. Он лгал, не только оберегая Нору, но и ради того, чтобы защитить собственное эго, сохранить образ преданного мужа и отца, который он создавал с самого начала их отношений, образ блестящего и компетентного профессионала. Какая глупая ошибка. Во всем виноват тот, кто привел их к погибели, тот, кто обманул, кто манипулировал, – старый мерзавец Томас. Конечно, для Норы это было бы ударом, но она бы поняла и пошла дальше, такой уж у нее характер. Доля Эдди в компании, его призрачный капитал оставались для нее лишь некой идеей, бесплотной информацией, смутной перспективой, что в будущем их семья может сказочно разбогатеть. Сама она о таком даже не мечтала. Ее это почти пугало. Она ценила благополучие и возможность заниматься творчеством, которые предоставил ей Эдди, но роскошь как норма жизни, принятая в семье Бауэров, казалась ей абсурдной, нелепой, даже вредной – роскошь отдаляла их от реальности, она была причиной отвратительного отношения к окружающим, основанного на самомнении, зависти и лицемерии. Потеряв все это, Нора не стала бы переживать. Она бы переживала за Эдди, потому что знала, как болезненно он переносит предательство. Она бы вместе с ним стала искать другие варианты. Возможно, посоветовала бы устроиться на работу к конкурентам.

Но он ничего ей не сказал. Он вбил себе в голову, что должен немедленно изменить свою жизнь. Он застрял в вымышленной реальности. Как игрок, который, уже потеряв деньги, продолжает вновь и вновь делать ставки, проигрывать и отчаянно верить в призрачное везение. Он отказывался замечать первые признаки поражения, когда люди, которым он доверял, начали говорить – не прямо, а намеками, используя раздражающе сложные выражения, – что не могут доверить развитие своей компании человеку, чья собственная фирма потерпела крах. Сколько раз он слышал: «Эдди, речь не о тебе, не о том, на что ты способен, мы-то знаем, что ты отличный специалист, но и ты пойми нас, совет директоров этого не одобрит…» Независимый консультант – для крупной компании это несерьезно. Эдди пытался возражать, но было сложно – не мог же он признаться, что на протяжении многих лет брал плату за трех человек там, где и одного было достаточно, завышал почасовую оплату, включал ненужные услуги в договор.

В первый год он заключил три контракта. Этого было катастрофически мало. Денег, чтобы поддерживать уровень жизни, к которому они привыкли, не хватало. Тогда еще можно было все рассказать Норе, но он этого не сделал. Он продолжал скрывать, сколько получает, и тратил сбережения, затыкал дыры, утаивал истинное положение дел. Он давал деньги на отпуск и обучение, покупал Лени новый телефон и спортивную форму, а Норе – материалы и инструменты, оплачивал ужины в ресторане и тысячу других расходов – ежедневные покупки, которых он даже не замечал, пока в деньгах не было недостатка и можно было тратить огромные суммы на органический кофе, биопродукты, одежду из натуральных тканей, лишь бы Нора не беспокоилась о здоровье Лени, ведь это поддерживало уверенность Эдди в том, что он все делает правильно.

В то время он в конце каждого месяца тщательно изучал банковские выписки, с тревогой ожидая появления красной линии, но, вопреки всякой логике, продолжал верить, что на следующий год все наладится и первые контракты станут прекрасным началом. Однако на следующий год один из клиентов ушел от него, а новых не появилось.

Мозг начал сбоить. Будто задыхался в черепной коробке. Ночи теперь разваливались на куски, Эдди просыпался в поту, задыхаясь или с ужасной головной болью, а когда пытался прижаться к Норе, чтобы успокоиться, она отстранялась, отодвигалась на другой край кровати, словно во сне чувствовала его ложь, его неудачи – и, как он думал, его неспособность выполнять свою роль, словно знала, что он достиг предела своих возможностей. Но чем отчетливее он видел, как они отдаляются друг от друга, тем больше терялся, а чем больше терялся, тем отвратительнее вел себя с ней, потому что не мог ни поделиться своей тревогой, ни рассказать о том, что его душит.

Его состояние стало серьезно беспокоить Нору. Она расспрашивала его, почти умоляла объяснить, в чем дело. Именно тогда он окончательно слетел с катушек.

– Эдди, скажи, что не так.

– Ничего. Я в порядке.

– Ну я же вижу. Ты так напряжен, мрачен. Наверняка есть какая-то причина. Пожалуйста, доверься мне. Это связано с твоими делами?

– Ты действительно хочешь знать?

– Конечно.

– Прекрасно, тогда я скажу: моя жена отворачивается от меня в постели, вот что не так. У нас тут теперь мать, тренер, полная вдохновения творческая личность, а жены нет – она мертва. Вот что не так. Мне достаются объедки: если ты не слишком устала, не слишком занята своими делами или тренировками Лени, если у тебя хорошее настроение, вот тогда – да, тогда я могу получить немного любви. Я бросил работу, ушел из офиса, чтобы быть ближе к тебе, но все осталось по-прежнему. Я хотел согреться у огня, а попал под холодный душ.

– Значит, это со мной что-то не так?

Нора старалась не заплакать. Эдди ненавидел себя. Почему ему нужно ранить ее, обвинять? Почему он не может опустить щит, отвлечь ее внимание чем-то другим? Просто поговорить, перестать врать? Он хотел, чтобы она обняла его сейчас, как только она умела, провела рукой по лбу, пообещала, что они справятся. Он хотел, чтобы она все поняла сама и ему не пришлось бы ничего объяснять. Он бы тоже хотел поплакать, прижать ее к груди, попросить прощения за несправедливые слова. Но это было невозможно. Невозможно сказать правду. И он купил ей роскошный букет.

На третий год его мучения стали еще более ужасными. Последние надежды исправить положение исчезали одна за другой. Редкие клиенты – маленькие банки – платили мало и часто с задержками или же объявляли о банкротстве, обвиняя Эдди в том, что он не сумел их спасти. А потом, в начале весны, один известный торговый центр предложил Норе открыть у них свой магазинчик. Она вернулась со встречи взволнованная, счастливая – он давно не видел ее такой. И стала рассказывать о том, сколько нужно будет вложить – суммы с четырьмя нулями хватит на аренду, витрины и оплату персонала; прибыль, конечно, будет очень скромная, но у нее будет главное: узнаваемость бренда. Нора была такой красивой в тот день – с расшитой бисером повязкой на голове, с мелкими морщинками в уголках глаз она выглядела даже более очаровательной, чем в тридцать лет. На ней было одно из тех платьев, которые он так любил, – длинное, легкое, с цветочным узором; оно будто танцевало вокруг ее бедер. В горле у Эдди тут же образовался ком, провалился в желудок. Цифры черными пятнами мелькали перед глазами, звуки становились все глуше, дышать было все труднее, пол уходил из-под ног. Эдди покачнулся и рухнул в кресло. Нора подумала, что у него сердечный приступ. Вся ее радость в одно мгновение исчезла. Она бросилась звонить семейному врачу, умоляла приехать как можно скорее.

Врач ничего серьезного не обнаружил. Диагноз – паническая атака. И это было худшее, что мог услышать Эдди. Он бы предпочел узнать, что умирает. Эта мысль время от времени его посещала: умереть и больше не врать, не чувствовать собственного ничтожества, вырваться из бесконечно закручивающейся спирали, которая с каждым днем сжимала его все сильнее. Умереть было бы не так уж и плохо… Нора узнает правду, но это уже не будет иметь никакого значения – для него. И для нее тоже – ведь мертвым все прощают. Страховки на случай его смерти хватит и ей, и Лени. Но паническая атака? Это означало потерю лица. Вопль, сообщающий миру о том, кем он стал – слабым человеком, ни на что не годным мужем.

Нора с изумлением смотрела на Эдди, который вскочил, как будто ему вкололи адреналин, и выпятил грудь. Ему внезапно стало намного лучше. Он проводил врача, извиняясь за то, что пришлось потревожить его из-за ерунды, сказал в свое оправдание, что в последнее время очень устает. Закрыв дверь, он успокоил Нору:

– Видишь? Все в порядке. И не переживай о своем проекте, деньги будут.

– Я и не переживала, – растерянно ответила она. – Но за тебя я волнуюсь.

Она смотрела на него с любовью, которую в последнее время им не удавалось выразить словами. Ночью она подобралась к нему со своей стороны кровати. Она целовала его, ласкала, она хотела его, и он тоже страстно хотел ее. Они слились воедино и одновременно достигли оргазма. Эдди казалось, что его будто вывернули наизнанку.

На следующий день он проверил счета: сбережений не осталось. Он уже отменил большинство подписок, договорился о рассрочке по налогам, отменил ежегодный заказ коллекционных вин, давно урезал свою страховку – и теперь ездил с предельной осторожностью, не рисковал, чтобы не дай Бог не попасть в аварию по своей же вине и не платить за ущерб. Уже несколько недель он не ожидал никакого поступления денег и мог рассчитывать только на помощь матери.

В отличие от Норы, Лоретта прекрасно знала о крахе фирмы и о том, в каком положении оказался Эдди. После смерти Вальтера она продолжала принимать гостей, каждую неделю устраивала ужины с приглашенным шеф-поваром. Ее салон стал своего рода деловой Швейцарией – здесь собирались старые друзья, конкуренты, партнеры ее мужа и обменивались конфиденциальной информацией, направляемые ее благосклонным вниманием. О том, что крах неизбежен, ей стало известно еще до того, как об этом узнал сам Эдди. Услышав, как именно Томас предал ее доверие, она сразу поняла, что почувствует сын: дежавю, сбой в матрице, как будто всё, что исходило от его отца, всё, так или иначе связанное с ним, оказалось заражено плесенью, и споры рано или поздно должны были отравить воздух, которым он дышит. Конечно, она винила Эдди в том, что он оставался слеп и беспечен там, где Вальтер был бы осторожен, недоверчив и предусмотрителен. Но Эдди был ее единственным сыном, и она будет его защищать. Именно ей принадлежала идея с конвертами. Она поддерживала Эдди во всем. Верила в него и в его план – начать все заново, в одиночку. И тоже считала, что Норе лучше ничего не говорить, пока не удастся вернуть потерянное. Лоретта считала, что ее связей хватит, чтобы обеспечить сына клиентами. Она начала закидывать удочки, обращаться ко всем этим важным шишкам, которые с удовольствием собирались за ее столом и были обязаны ей – или ее мужу. Но ничего или почти ничего не вышло. Влиятельные люди не нуждались в услугах того, кто потерпел крах. Теперь они презирали его и избегали, как будто невезением можно было заразиться.

Лоретта видела, как ее сын медленно идет на дно. Как под глазами у него появляются круги, как тают его мышцы, а в волосах проглядывает седина. Она слышала, как он нервно постукивает указательным пальцем по столу, мрачно глядя перед собой. Она увеличила количество конвертов, но этого все равно было недостаточно. Для того чтобы инвестировать в проект Норы, требовалось гораздо больше.

Эдди назначал все больше встреч, старался заводить все больше полезных знакомств, но все было напрасно. Он почти перестал спать, в голове без остановки крутились безумные, отвратительные мысли. Наконец он дошел до того, что начал желать смерти своей матери. По ночам, в бреду, он думал: ей уже семьдесят семь, пожила – и хватит, пора пустить сына к наследству – и на этот раз ему не придется ни с кем делиться. Она ведь уже почти на двадцать лет пережила любимого человека! Сколько ее друзей унесли инсульт или рак, сколько погибло в авариях или в результате неудачного падения? Для ее поколения семьдесят семь лет уже очень неплохо. Он думал о «Глоке», который отец хранил в тумбочке у кровати на случай, если в дом вломятся грабители. «Умри, умри», – шептал он на границе сна и яви и в ужасе просыпался – ведь он любил свою мать, очень любил, и она его тоже любила. А теперь, когда Нора начала отдаляться, любовь Лоретты была ему нужна как никогда, иначе он останется совершенно один. Позже он тайком забрал пистолет. Безопаснее держать его подальше от Лоретты, так он подумал.

Решение пришло в одну из таких кошмарных ночей. Опасаясь разбудить Нору своими метаниями, Эдди вылез из постели и начал бродить по дому в надежде избавиться от преследовавших его мыслей. Он прошел мимо комнаты Лени. На днях она сказала, что хочет перекрасить ее, и первое, о чем он подумал: а во сколько это обойдется? Но потом он посмотрел на это с другой точки зрения. Дочери уже шестнадцать лет. Она взрослеет, ей хочется оборвать связь с детством. В памяти Эдди возникло множество образов, запахов, ощущений – вот они поздно возвращаются из гостей, и он несет ее, спящую, на руках, осторожно укладывает в постель, целует в шею. Вот она хохочет, откинувшись назад, ухватившись за жесткую гриву деревянной лошадки, – а он, задыхаясь, бежит вслед за ней вокруг карусели. Вот первый школьный день: на ней красный беретик, и она не плачет, а вот он – да. Вот впервые побеждает на соревновании и получает первую медаль: ее прямая спина, ее улыбка, ее радость – и его радость. Тамблинг. Эдди гордился, что Лени добилась таких успехов в этом необычном спорте. Тогда он был доволен тренером. Джона Соу знал свое место. Не забивал его дочери голову глупыми, несбыточными обещаниями. Теперь все изменилось. Тамблинг перестал быть для Лени увлечением, он стал ее целью в жизни – если, конечно, можно считать жизнью время, бо́льшую часть которого ты прыгаешь и бегаешь в закрытом помещении, с руками и ногами, покрытыми тальком.

Это было весело, когда Лени еще не исполнилось двенадцати, а он купался в деньгах, но веселье затянулось. Он больше не может платить за безделье дочери. Он ожидал, что в старших классах она будет больше стараться, выберет профессию, которая обеспечит ей будущее, познакомится с миром бизнеса, начнет интересоваться, как там все устроено, и узнает, что иногда – довольно жестко. Она должна выстроить себе крепость, научиться рассчитывать только на себя, не доверять мечтам о славе и словам всяких манипуляторов. Те, с кем приходится конкурировать в реальной жизни, бывают гораздо более жестокими, чем те, с кем соревнуешься на спортивной площадке, – и он хотел, чтобы дочь была во всеоружии. Он сократил свое участие в расходах клуба, ограничившись минимально допустимыми взносами, не только ради того, чтобы сэкономить, – так он заботился о ее будущем. А вот Джона Соу использует Лени в своих эгоистических интересах. Он выжмет из нее всю энергию, всю жизненную силу, а затем, когда она завоюет самые высокие награды и часть успеха он заберет себе, на смену ей явится другая. Что тогда будет с его дочерью? Что станет ее убежищем? Интересно было бы услышать ответ тренера. Однако говорить об этом с Лени невозможно, не вызвав лавину упреков.

– Ты ничего не понимаешь! – бросила она ему несколько дней назад. – Хватит расписывать мое будущее наперед. Ты рассуждаешь как дед.

Конечно, она не назвала его стариком, но он услышал: старый дурак, бумер.

– А сейчас ты спросишь, где я вижу себя через десять, двадцать, тридцать лет? – продолжала она. – Если хочешь знать: нигде, папа, я не вижу себя нигде. А ты, если бы вдруг открыл глаза?

О, он их открыл. И прекрасно видел, где находится его дочь: ровно посередине между матерью и вездесущим тренером. И очень далеко от него. Так далеко, что хотя они и разговаривали, но больше не понимали друг друга.

Дверь скрипнула, и поток тяжелых мыслей прервался. На пороге появилась раздраженная Лени.

– Папа, уже три часа ночи! Что ты тут бродишь? Ты меня разбудил. А ведь тебе прекрасно известно, как сон для меня важен!

– Вообще-то, я пока у себя дома!

Вот она, гениальная идея. Дом принадлежит ему, и только ему. Он может заложить его, выиграть время, пока не придумает что-нибудь получше. Пока не наберется смелости поговорить с Норой. В конце концов, сейчас нужно всего лишь заполнить бумаги и дать обязательство, которое он непременно выполнит. Он получит деньги, а Нора – свой магазин. На все остальное хватит конвертов.

Он вернулся в постель и тут уже заснул каменным сном. На следующий день он назначил встречу в банке с человеком, который уже предоставил ему больше кредитов и овердрафтов, чем следовало бы, – кое-где фамилия Бауэр еще сохраняла свою магическую силу. Разговор был сложным. Эдди выглядел ужасно, дергался от нервного тика, руки у него тряслись так, что кофе выплескивался на стол, но у него были аргументы и умение загипнотизировать словами любого собеседника.

– Это деньги для моей жены. Она получила предложение открыть свой магазин, это потрясающий проект, не сомневайтесь. Бутик в популярном торговом центре – бизнес взлетит как ракета. У меня недостаточно свободных средств, вам это, конечно, известно, но я не могу лишить ее подобной возможности. Нора невероятно талантлива. Буду с вами честен – я совершал ошибки. И намерен серьезно пересмотреть свои дальнейшие планы. Все пошло не так, как я предполагал. В работе независимого консультанта слишком много давления. Я подумываю о другом направлении.

– Прекрасно, мистер Бауэр, прекрасно.

Залог одобрили. Банку было известно, сколько стоит дом Эдди. Почти никакого риска. Возвращаясь домой, Эдди купил винтажное шампанское. Ему стало немного лучше. Он был уверен, что принял, наконец, правильное решение – и теперь все может измениться. В банке он говорил, легко подбирая слова, но в то же время был честен. Возможно, именно в руках Норы ключ к решению всех проблем. Если она, конечно, серьезно займется своим бизнесом. Если станет уделять этому чуть больше времени. И чуть меньше – Лени, тренажерному залу, пожеланиям Джоны Соу, вышиванию купальников для выступлений, разъездам на микроавтобусе. Вернувшись домой, он неслышно прошел в мастерскую и стал смотреть, как Нора, сидя к нему спиной, сосредоточенно и внимательно вырезает кожаный шнурок. Несколько прядей, выбившихся из пучка, упали ей на шею, на светлую кожу… Эдди внезапно испытал прилив желания. Он чувствовал себе воином-триумфатором, вернувшимся с поля битвы. Он заслужил награду. В окно был виден дом, отделенный от мастерской садом, он опустил жалюзи. Нора вздрогнула и обернулась, моргая. В полумраке худая, дергающаяся фигура Эдди была похожа на привидение.

– Любимая, у меня хорошие новости. С твоим делом полный порядок. Нужно это отметить, правда? Снимай же скорее блузку…

Нора вспотела, ее ногти почернели от работы с кожей и металлом, руки отекли от жары. Накануне они поссорились из-за Лени. Эдди не хотел, чтобы дочь принимала участие в национальном чемпионате, который должен был состояться в следующем месяце, – придется пропустить школу, да еще и Нора собиралась поехать с ней. Эдди упрекал жену в том, что она перестала заботиться о нем, наплевала на его потребности и желания. Он произносил жесткие, обидные слова. Сказал, что в этой комбинации из трех элементов – Нора, Лени, Джона Соу – для него места не нашлось. Он говорил о своем одиночестве, о том, что как будто впрягся и тянет за собой тяжелую повозку, на которой отплясывает эта троица. Он кричал Норе: «Я словно бессловесная скотина, рву жилы ради вас, ради жены, ради дочери, а вы ничего не видите, не понимаете! Я скоро сдохну!» Нора выглядела такой несчастной, видя, как он страдает, такой потрясенной… Так испугалась того, что приняла за паническую атаку или приступ безумия, что замерла на месте.

– Ну же, любовь моя?..

Положив кожаный шнурок на стол, она с глубоким вздохом расстегнула блузку. Она выглядела такой печальной, что у Эдди разрывалось сердце.

Лоретта провожает Эдди до порога. Она открывает дверь, внезапный порыв ветра швыряет пригоршню пыли на рубашку ее сына. Он отряхивается, одергивает пиджак, проверяет, на месте ли конверт.

– Ох, – говорит Лоретта, – теперь ты весь в пятнах. Мало нам было жары. Если еще и ветер начнется… Ты заметил, что творится с растениями? Прямо беда. Все засыхает.

– Ну, не все, – отвечает Эдди. – Ничего страшного, мама, я переоденусь дома.