Воткнув Айрис в волосы лиловый колокольчик, она фотографирует подругу на телефон, пьет воду из спортивной фляжки. Девочки пробираются по тропе, заросшей дикой пшеницей, сорными травами – чертополохом, ладанником, крапивой, которые тут намного выше, чем они думали. Если бы Лени знала, что земля окажется такой сухой, что все так разрослось, она бы зашла домой – надеть джинсы и что-нибудь с длинным рукавом. Но все случилось внезапно – и эта вылазка, и буйство природы, – из-за необычной жары, которая стоит в последние дни. Айрис дождалась Лени после тренировки и сказала, что все собираются у пруда. Будут пить газировку и есть чипсы, слушать музыку, возможно, купаться, а может, и танцевать. Все – значит, и Свен Йенсен тоже. Юное сердце Лени забилось быстрее. Она не будет есть, не будет пить; уже два года, как она следует жесткой дисциплине и контролирует свое тело. Два года, как отказалась от сладкого – без всякого сожаления, потому что удовольствие, которое она когда-то испытывала, съев конфету или кусок жирного сыра, кажется теперь таким ничтожным по сравнению с тем восторгом, с тем всплеском адреналина, который настигает ее, когда она отрывается от земли и взлетает выше чем на четыре метра. Но она могла бы посидеть рядом со Свеном, мальчиком с темными кудрями. Кто знает, может быть, ей даже удалось бы поговорить с ним, не трясясь от волнения. Простая мечта, то, чего хотят почти все ее ровесники, – держаться за руки, целоваться, чувствовать, что во всем мире остались только вы вдвоем… Но для Лени все гораздо сложнее. Большинство сверстников восхищаются ее достижениями и победами, аплодируют, когда по просьбе учителя физкультуры она с готовностью демонстрирует все, чему научилась, но сильнее восхищения – зависть и даже ненависть. Потому что школа подстраивается под ее расписание, потому что ей дают больше времени на выполнение домашних заданий, потому что она окружена вниманием воспитателей, учителей, директора. Они не знают, что такое ее жизнь на самом деле. Постоянное давление – от нее везде ждут лучших результатов: в спорте, в школе, в семье.

Она обязана всегда быть в прекрасной физической форме, безупречно выглядеть, соответствовать растущим ожиданиям, ведь это и есть цель: постоянно добиваться большего – несмотря на усталость, вопреки гормональным бурям, из-за которых она каждый месяц на несколько дней погружается в бездны отчаяния.

И неважно, что каждый день приходится работать в две смены: сначала – уроки, потом – тренировки, не считая времени, которое уходит на то, чтобы приготовить здоровую еду, на заботу о суставах, на ледяные ванны и слезы усталости под подушкой. И неважно, что другие собираются у ворот школы, болтают, шутят, играют, ходят в гости друг к другу, становятся настоящим кланом, внутри которого у нее на глазах рождается любовь, завязывается дружба; они перебрасываются шутками, понятными им, но не ей; она никогда не будет одной из них. Лени старается быть хорошей подругой, держаться скромно, но, несмотря на все усилия, ее считают инопланетянкой, избалованной, избранной. Она с одинаковой яростью и настойчивостью бьется в классе ради оценки за контрольную по математике и в спортзале ради баллов за упражнения, но слухи, что к ней особое отношение, что оценки ей завышают, не утихают.

У привилегий, которыми она пользуется, высокая цена. Приходится нагонять школьную программу, сидеть над учебниками и конспектами Айрис, ее единственной настоящей подруги. Каждый раз, когда учителя проходят между рядами, раздавая проверенные работы, дыхание Лени учащается.

Она никогда не была отличницей, математика и французский даются ей непросто, она серьезно относится к учебе, но звезд с неба не хватает и, несмотря на свои спортивные успехи, боится плохих оценок. Но еще больше она боится разочаровать родителей. Особенно отца. Она бы все на свете отдала, чтобы понять, что с ним происходит. Он всегда так гордился ею, был к ней так добр. Поддерживал, когда она получала первые награды. Он часто приходил домой поздно, в одиннадцать, в полночь, но никогда не забывал зайти к ней в комнату и поцеловать ее. Обычно она уже спала, но он всегда перекладывал на другое место ее любимую игрушку – бежевого кролика с затертым брюшком и ушами, которые уже раз десять пришивали обратно. Этот кролик был с ней с рождения, и отец сажал его то на тумбочку, то на стул, и даже прятал в одной из ее туфель – чтобы утром она увидела и поняла: он к ней заходил.

Получая медаль за победу в городском чемпионате среди участников десяти – двенадцати лет, она видела слезы у него на глазах. Когда Джона, ее тренер, объявил, что со следующего года она переходит в элитную группу, отец угощал шампанским весь клуб. Сколько раз он подхватывал ее и шептал на ухо: «Моя прелесть, моя радость, ты невероятна, будь счастлива, верь в себя, я всегда буду рядом, все, что я делаю, – это для тебя, Лени, для тебя и для твоей матери».

Почему эта жизнь вдруг перестала ему нравиться? Он сказал, что хочет больше времени проводить с семьей, хочет видеть, как растет дочь, – ведь, по его словам, все это время он жил на Луне, а Лени с ее матерью – на Марсе. В то утро он выглядел совершенно счастливым, протягивая ей тарелку с яичницей. Он улыбался и, уходя на работу, пожелал им хорошего дня. Ничто в его голосе и поведении не предвещало того, что случилось потом. Вечером он уже был другим, когда ворвался на кухню. Глаза у него как-то странно запали. Он едва взглянул на Лени. Попросил Нору выйти с ним в сад, к инжирному дереву, которое они посадили после рождения дочери, – сказал, что хочет поговорить с ней наедине. Лени очень удивилась и подумала: что такого он хочет сказать? Подумала: а что, если у него есть любовница, подумала о разводе, у нее было достаточно времени, чтобы представить себе весь сюжет и его последствия. А если родители разойдутся, значит ли это, что они продадут дом, переедут в другой город, далеко от клуба? При этой мысли она застыла – не потому, что семья рушилась, а потому, что придется уехать, забыть о тамблинге, о Джоне, о чемпионате элит, ведь таких клубов и тренеров, как Джона, нигде больше нет. С тем же успехом можно было бы просто выпустить ей кишки… Однако родители вернулись в дом и сказали: отец всего лишь уходит с работы, чтобы открыть свой бизнес. По их мнению, это хорошая новость. Вероятно, так оно и было – никакой любовницы, никакой угрозы семейному счастью, ни переезда, ни других катастроф. Отец устроит себе кабинет в комнате для гостей. Раньше это была «комната дяди Эрнеста», но тот приезжал очень уж редко и предпочитал ночевать в своем фургоне – даже зимой, когда снег укрывал машину толстым белым одеялом.

Родители очень старались убедить ее: «Ты рада, Лени, да? Счастлива за папу, правда? Для нас троих так будет гораздо лучше!» И она сказала то, что они хотели услышать, ведь решение уже было принято. Все равно никто не стал бы ее слушать. Даже если бы она высказала свои опасения. Они не воспринимали ее всерьез, все еще считали ребенком. Они любили ее и были щедры, с этим не поспоришь, но если дело касалось чего-то помимо школы и спорта, то места в общем разговоре для нее не было.

Они видели перед собой только хорошенькую девочку с косами и сильными ногами, хотя она давно уже была взрослее многих взрослых – знала, что значит держать себя в узде, что такое боль и что всего нужно добиваться тяжелым трудом, знала, каково это – смиряться с неудачей, стремиться к совершенству, преодолевать себя, как знает это любой высококлассный атлет, и неважно, сколько ему лет – двенадцать или тридцать. Чтобы узнать все это, приходилось проживать несколько жизней одновременно. Она умела в одно мгновение оценить ситуацию, увидеть и ловушки, и возможности. Она замечала малейшие изменения вокруг себя, вибрацию тел, скрытые эмоции – у нее был этот дар, которым наделены чемпионы и люди искусства, – и в тот вечер, когда отец переступил порог кухни, она сразу поняла: происходит что-то опасное, то, что необратимо нарушит их экосистему, станет спусковым крючком грядущих изменений. Но она просто кивнула: «Конечно, я счастлива».

Она помогла отцу передвинуть мебель, выгрузить из машины коробки, которые он привез с бывшей работы, настроить новый принтер и повесить на стену фотографию, сделанную на пустынном пляже во время последнего отпуска, который они провели на другом конце планеты.

Прошло несколько дней, и ее предчувствие подтвердилось. Отец начал раздражаться по мелочам. Ругал ее, если она оставляла что-нибудь на тарелке или задерживалась в ванной. Он начал проверять ее школьные тетради, домашние задания. Однажды утром подсчитал ее средний балл и заметил, что он снизился. Отец спросил, понимает ли она, как важна учеба, не путает ли реальную жизнь со спортзалом. Он упрекал ее в легкомыслии, небрежности, безответственности. Он прекрасно видел, что это ее ранит и она едва сдерживает слезы, но прекратил ее критиковать, только когда вмешалась мать.

– Ей всего тринадцать, – напомнила Нора.

И тут он будто опомнился. Попросил прощения за жесткие слова, обнял ее, но доверие, существовавшее между ними, было уничтожено – по крайней мере, для Лени. Она удвоила старания из страха, что любая плохая оценка даст ему повод снова прицепиться к ней и засомневаться, стоит ли ей и дальше заниматься тамблингом. Оценки улучшились – ценой нового физического и морального истощения, которого отец не заметил и даже похвалил себя за то, что вовремя вмешался.

– Видишь, ты могла лучше.

День за днем она сдерживала поднимавшуюся внутри бурю. Черпала силы во взгляде матери, в легком движении ее брови, которое означало: не обращай внимания, – когда отец опять становился напряженным и неприятным. Нора очень серьезно попросила ее во всем его поддерживать, терпеть перепады настроения, замечания и вопросы: в конце концов, он ведь отказался от прежней стабильности, которая до недавнего времени приносила радость, принял этот вызов ради их общего блага. Мать объяснила дочери: менять работу не так-то легко. Эдди приходится искать новые возможности и одновременно вести дела, он один у штурвала и в то же время должен сам вычерпывать воду из трюма. На его плечах огромный груз, и он не может потерпеть неудачу, ведь он их главный кормилец.

Так Лени пришла к выводу, что независимость – это свобода с цепями на ногах и мечом, приставленным к горлу. Эта мысль, возможно, пригодится ей позже, когда настанет пора делать собственный выбор. А пока, несмотря на легкую горечь, оставшуюся от разговора с матерью, и ощущение, что ей следует ценить непрошенную жертву, которую приносят ради нее, она чувствовала благодарность к матери за то, что та наконец стала считать ее взрослой. И в главном она была с ней согласна: отец поступил так, потому что любит их. С этой мыслью было легче терпеть.

На самом деле, Лени согласилась бы на любую ее просьбу. Норе удавалось быть матерью-защитницей, сохраняя при этом необходимую дистанцию. Она понимала, какое место тамблинг занимает в жизни дочери. Понимала с того момента, когда Лени впервые пробежала по гимнастической дорожке и ее тело наполнилось космической энергией, когда она начала прыгать, кувыркаться, крутиться, и мир вокруг будто замедлился, открывая ей доступ в неведомое измерение, позволяя пережить то, что навсегда изменит ее жизнь, и почувствовать запредельный восторг от владения своим телом, когда она приземлилась на носочки, с идеально ровной спиной, гордо и уверенно поднятым подбородком и взглядом, устремленным в бесконечность.

Понял это и Джона Соу, который пригласил их в тренерский кабинет.

– Послушайте, мисс, вместе мы могли бы достичь очень многого. Что вы на это скажете?

В то время Лени еще жила в обычном мире. Была веселым ребенком, которого приглашали на дни рождения, любила играть с друзьями на школьном дворе, весной – гулять среди полей, зимой – кружиться на катке, летом – есть мороженое. Переход в среднюю школу прошел легко благодаря Айрис – они с Лени стали неразлучными подругами. Ходили в кино, бродили по магазинам, сидели на центральной площади, весело плескались в фонтане. Часами болтали обо всем и ни о чем, мечтали о любви. Вместе возвращались домой после уроков – то к одной, то к другой, – и делали уроки. Ни прошлое, ни будущее их не тревожило; как у большинства детей в их возрасте, у них не было ни особых целей, ни желаний. Затем отец Айрис, обеспокоенный тем, что дочь совсем не занимается спортом, предложил им сходить на пробное занятие по тамблингу, и жизнь Лени внезапно изменилась. Весь мир свернулся, как огромный мягкий блин. Тамблинг поглотил все прежние маленькие радости, привычки, ритуалы. Всё, кроме Айрис, которая после нескольких неудачных попыток бросила занятия – но не подругу.

Нора колебалась лишь мгновение, прежде чем записать дочь в спортклуб. Лени выполнила сальто, и перед глазами Норы промелькнул длинный список угроз здоровью: тяжелые травмы, вывихи и переломы, разрывы мышц, ушибы головы, сотрясения мозга… Она успела подумать о жестких спортивных диетах, о том, как эти занятия внешне и внутренне изменят еще не закончившее формироваться тело. Лени будто услышала все эти мысли, разделила с ней и впустила в себя – потому что росла в тени той своей болезни, в тени катастрофы, омрачившей взгляд ее матери, и в этой тени между ними зародилась невидимая для других связь, прочная, нерушимая любовь.

– Мам, все будет хорошо, я уверена. Запиши меня, – сказала она.

И Нора записала. Вихрь, закруживший Лени, захватил и ее – и она почувствовала его истинную, глубинную суть.

Конечно, не обошлось без нескольких растяжений и пары тендинитов, но больше за два года ничего особенного не случилось. Нора подстроила свое расписание под Лени, она приходила на каждую тренировку, но оставалась в стороне, не вмешивалась. Не пыталась навязывать свои идеи или критиковать. Не показывала страха, когда Лени разучивала новое сложное движение. Месяц за месяцем Нора помогала расставлять и убирать гимнастические снаряды, наводить порядок, украшать зал. Она стала официальной портнихой команды и сшила самую красивую форму, в которой клуб когда-либо выступал. Она возила юных спортсменов на соревнования, сидя за рулем микроавтобуса, делала бутерброды, утешала проигравших, наклеивала пластыри, бинтовала лодыжки. Джона шутил, что, если кто-нибудь узнает о том, сколько всего она делает, их начнут штрафовать за допинг. Лени думала, что лучшей матери во всем мире нет и быть не может. А еще она думала, что нет на свете тренера лучше, чем Джона, потому что ему было точно известно, на что способно ее тело, он понимал, когда она устанет, еще до того, как она сама начинала чувствовать усталость. Он был таким сильным, таким талантливым. Когда он показывал ей движения, она чувствовала, как его аура наполняет зал. Когда он осторожно прижимал ее к себе, поднимал ее руку или ногу, обхватывал ее спину, поправлял осанку, она чувствовала поддержку сверхъестественной силы. В их общении все было так естественно и просто. За два года они пережили несколько поражений и одержали множество побед. Джона оказался прав: вместе – втроем – они могли достичь очень многого.

Если только ничто не помешает им двигаться дальше.

С тех пор как отец принял то свое решение, Лени полна сомнений. Несколько раз она заставала родителей, когда они о чем-то совещались вполголоса. Они клялись: это никак не связано с ней или с клубом, но она не верила. Разве что-то еще может их волновать? А еще мать изменилась. Иногда казалось, что улыбка Норы существует отдельно от ее лица. Ужинают они теперь всей семьей, и она всегда элегантно одета, с макияжем, как будто они собираются в ресторан. Это странно. За столом отец часто накрывает руку матери своей, смотрит ей в глаза, и Лени кажется, что в его взгляде так много секретов, которые ей не разгадать. Как будто все сидящие за столом – и она, и ее родители – что-то скрывают.

Айрис идет впереди, их разделяют несколько метров. Ноги Лени исцарапаны колючками, мокрая от пота футболка липнет к телу. На кого она будет похожа, когда они доберутся до пруда?

– Стой, – вдруг говорит Айрис. – Что-то горит.

Она останавливается и указывает вперед, туда, где проплывает серое облако, похожее на клубы дыма. Лени вспоминает о пожарах: в нескольких десятках километров отсюда горят леса. Она думает о пепле, которым ветер осы́пал землю под инжиром в их саду, о розоватом небе, о резком горьком запахе, который разбудил ее посреди ночи, – но тут, она уверена, что-то другое. Серое облако становится плотнее, его очертания меняются, оно приближается с едва слышным гудением, расстилается над почти пересохшей рекой с берегами, поросшими камышом и вербейником. Листья дрожат, трава колышется, воздух начинает вибрировать. Лени вдруг понимает, что происходит, хотя в это трудно поверить. Она хочет закричать, предупредить Айрис, но инстинкт велит сжать губы, зажмуриться, согнуться, спрятать лицо и молиться. Кричать уже поздно. Комариный рой обрушивается на девочек, накрывает их, проникает в каждую щель, пробирается под одежду. Они молча отбиваются, несколько бесконечных минут катаются по земле, потрясенные, поверженные. Внезапно рой поднимается, закручивается спиралью и исчезает за вершинами деревьев – так же быстро, как появился.

Девочки медленно распрямляют руки и ноги. Кожа покрыта следами укусов, которые на глазах опухают и начинают ужасно чесаться. Щеки покраснели и раздулись, как будто у обеих свинка. В волосах Лени земля и травинки, колени в ссадинах. Она плачет от ярости и от того, что нужно признать очевидное: на пруд она не попадет. Жаль, ведь если бы она туда добралась, то увидела бы, что посиделки на берегу отменились, а чистая вода превратилась в отвратительную жижу, в которой кишат личинки: власть насекомых утвердилась, и никто не рискнул оспорить их господство. Так что она ничего не пропустила. Лени встает, она оглушена, все тело болит. Она думает, что, наверное, несколько дней не сможет тренироваться. Придется терпеть и не расчесывать укусы, иначе останутся следы. Придется умолять маму, чтобы разрешила не ходить в школу, – ведь она никому не может показаться на глаза с таким лицом. Особенно Свену Йенсену.

Она чувствует себя уродливой, никчемной, глупой. Она ненавидит себя, пытается понять – что это вообще было?!

В конце концов ее подруга будто подводит черту под случившимся.

– По крайней мере, мы живы, – вздыхает Айрис. – Я думала, настал конец света.